— Мы, вместе с сотнями беглецов, нагруженные трофеями, вещами и рабынями, присоединились к этим отрядам и держались вблизи периметров их лагерей, — сообщил один из мужчин на пляже.
— Мы сразу подрезали волосы наших пленниц, этих мерзких изменниц, — сказал другой, — до длины, подходящей для их нового статуса, чтобы все видели, что они рабыни. Мы опасались, как бы тарнсмэны-развечики, вылетевшие из Ара, не заподозрили, что они были беженки из проскрипционных списков, и не предприняли решительных действий по их возвращению.
Нетрудно догадаться, что у этих женщин не возникло никаких возражений на это, несмотря на то, что стрижка их любимых локонов являлась по-своему символом их деградации и рабства. Разумеется, лучше лишиться этих бережно хранимых локонов, чем из-за них оказаться в руках мстительных горожан. И, конечно, лучше деградация ошейников и прижатие их губ к ногам рабовладельцев, чем медленная, долгая смерть на колу.
В отличие от них, у трех пага-рабынь было немного поводов для опасений, поскольку их защищали их клейма. Они были, пусть привлекательными, но домашними животными. Но все же, они тоже стремились убежать подальше от Ара, поскольку его Домашний Камень когда-то был и их собственным.
К тому же они теперь отличались от тех, кем они были когда-то, очень отличались, поскольку они познали прикосновение рабовладельцев.
— Да, это был ужасный марш-бросок, — вздохнул один из наемников. — Нас то и дело атаковали с воздуха. Мстительные арские тарнсмэны осыпали нас стрелами. Иногда небольшие отряды напали на фланги наших колонн. Не знаем, были ли это союзники Ара, или просто ищущие добычи, или пытавшиеся выслужиться перед Марленусом.
— Да нам и без них хватало проблем с мародерами и ворами в наших собственных лагерях, — проворчал его товарищ. — Многие просто дезертировали.
— Босков, верров и тарсков распугивали с нашего пути, — пожаловался другой мужчина. — Поля поджигали, источники закапывали. Вскоре начались проблемы с продовольствием и водой. Приходилось вскрывать вены кайилам и сцеживать их кровь во фляги. За тушку пойманного урта просили серебряный тарск.
— Но мы в конце концов добрались до Торкадино, — сказал здоровяк Торгус, — и укрылись в безопасности его стен. Это именно там мы надели железо на шеи наших шлюх. Впрочем, к тому времени они уже хорошо узнали, что они рабыни.
— После десятидневной передышки мы направились в Брундизиум, — продолжил другой мужчина. — Там кадровые части Тироса и Коса прихватив с собой рабынь, погрузились на корабли и, с комфортом и радостными песнями, отплыли к своим родным островам. А нас, тех кто служил островным убаратам за деньги, ждала иная судьба.
— Портовый полис даже не позволил нам войти внутрь своих стен, — проворчал третий из собравшихся. — Беженцы им были не нужны. Они ничего не несли городу кроме проблем. Для них не было никакого подходящего дела, а кормить их просто так было бы дорого. К тому же они были опасны.
— Герольды встретили нас далеко от стен, — сказал четвертый. — Они потребовали, чтобы мы не приближались к городу и разошлись.
— Прошел даже слух нас всех планируют вырезать, — сказал Торгус. — А потом появились эти странные люди и связались с нами.
— Конечно, — кивнул я.
Разумеется, я в тот момент не понимал, что они имели в виду, но они-то должны были предположить, что я знаю, о чем они говорят. «Странные люди», по крайней мере, были людьми, а не кюрами, скажем. Но само их определение «странные», меня крайне заинтересовало. В чем заключалась их «странность»? В поведении, на языке, в одежде? Понятно, что независимо от того, что могло бы иметь место, это были некие люди, которые были в чем-то непривычны, незнакомы этим наемникам.
— Несколько сотен из нас вскоре были пропущены внутрь стен Брундизиума, — продолжил человек, — проведены к причалам, а оттуда, спустя несколько дней, погрузившись на различные суда, отбыли в неизвестном направлении.
— В смысле сюда, — констатировал я.
— Похоже на то, — кивнул он, окидывая взглядом лес, пляж и море с треугольником паруса удалявшегося корабля.