Мной овладели страх и потрясение, они давили на меня, душили. Захотелось выбраться из постели и сбежать от тяжелой, непонятной темноты, что нависла надо мной. Но я не могла двинуться и поэтому изо всех сил ухватилась за руку Кромвеля в поисках спасения. Он провел пальцем по моей щеке, и это прикосновение словно вода смыло пылающий в душе страх.
– Ты справилась, малышка. Доктора тебя откачали. – Он указал на пищавшие аппараты, стоявшие возле кровати. – Тебя ввели в искусственную кому, чтобы тебе стало лучше. Ты проспала пять дней. – У него задрожали губы. – Мы все ждали твоего пробуждения.
Я закрыла глаза, пытаясь побороть страх, отказываясь поддаваться ему. Дышала, чувствуя, что у меня в носу кислородная трубка. Когда я снова открыла глаза, когда увидела темные круги у Кромвеля под глазами, я спросила:
– Ты… был… здесь?
Мне показалось, у юноши заблестели глаза. Он наклонился, закрыв собой остальной мир, синие глаза были прикованы к моим. Отчаянный взгляд Кромвеля ясно говорил, как сильно юноша за меня переживал.
– Где еще я мог быть? – Он слабо улыбнулся. – Я решил, что отныне всегда буду там, где ты.
Кромвель поцеловал меня в губы, и давившая тьма исчезла – его свет прогнал все страхи. По моей щеке покатилась слеза, и он смахнул ее большим пальцем.
– Я лучше пойду, скажу доктору и твоим родителям, что ты очнулась.
Он еще раз меня поцеловал и вышел из палаты. Стоило ему уйти, как мне сразу стало холодно – пока Кромвель оставался рядом, ничего подобного не было. Кромвель Дин – мое тепло, пылающая душа, благодаря которой я еще жива.
Я обвела взглядом палату, и на миг сердце замерло, когда я увидела в углу свою гитару. У стены стоял синтезатор, на диване лежала скрипка. На этот раз одной слезой дело не ограничилось: они хлынули потоком.
– Он играл для тебя каждый день. – Мой взгляд метнулся к двери, и все внутри перевернулось – там стоял Истон: волосы всклокочены, на лице тревога.
– Истон, – одними губами проговорила я. Голос, и без того слабый, совершенно пропал от наплыва чувств.
Брат вошел в комнату и коснулся синтезатора. Глаза у него сияли.
– Кромвель не ходил на занятия. На следующий день после того, как тебя сюда привезли, он перевез сюда все эти инструменты и каждый день играл для тебя. Папе пришлось силой заставлять его есть и спать, но едва поев и немного поспав, он снова летел сюда и играл для тебя. – Он покачал головой. – Никогда не видел ничего подобного, Бонни. – Истон потер лицо ладонью. Вид у него был усталый, бесконечно усталый. Меня окатило чувство вины. – Он талантлив, сестренка, надо отдать ему должное. – Брат задумчиво посмотрел на инструменты. – Кромвель постоянно играл на синтезаторе одну и ту же мелодию… – Он фыркнул. – Мама, услышав ее, принималась рыдать.
Музыка, которая должна была помочь мне бороться.
Я все поняла без дальнейших объяснений. Уверена, даже пребывая в коме, я слышала музыку Кромвеля.
Истон подошел к кровати, опустил глаза, но через несколько секунд его рука скользнула к моей, и он до боли стиснул мои пальцы. Повязки с его запястий еще не сняли, и больше всего мне хотелось вскочить с кровати и сказать, что я совершенно здорова.
– Эй, сестренка, – прошептал он дрожащим голосом.
– Эй, братик.
Моя рука дрожала, как и рука Истона. Он присел на край кровати. У меня затряслись губы, по щекам потекли слезы.
– Я уж думал, что потерял тебя, – хрипло выдохнул он. Я сжала его руку так крепко, как только могла.
– Еще нет… – проговорила я и улыбнулась. Истон посмотрел в окно. – Я справлюсь, – с трудом переводя дух, сказала я. – Истон кивнул, и я погладила повязку на его запястье. – Я буду жить ради нас обоих…
Истон склонил голову набок, длинные светлые волосы скрыли его лицо. Я крепко сжимала его пальцы, пока он сидел рядом. В коридоре раздались торопливые шаги, потом в палату вбежала мама, а за ней следом – папа. Родители обняли меня, насколько позволяло мое положение. Когда они наконец оторвались, Истон уже стоял в дверях. Родители что-то говорили наперебой, но я видела только брата.
Он был моим фиолетово-синим цветом.
Моей любимой нотой.
Пришел врач и осмотрел меня. Сердце слегка екнуло у меня в груди, когда он сообщил, что мне придется остаться в больнице. Значит, домой я не вернусь. Зато я теперь первая в списке людей, ожидающих пересадки сердца. Эта новость наполнила меня одновременно ужасом и надеждой. Надеждой, потому что появилась возможность получить сердце, ужасом, потому что жизнь моя висела на волоске, и время утекало, как песчинки в песочных часах. Я не стала спрашивать, сколько мне еще осталось: не хотела слышать это от доктора, от постороннего человека, для которого я лишь пациентка.