Глава 25
Кромвель
Я стоял и смотрел на нее сквозь стеклянную стену. Бонни снова подключили к аппарату искусственной вентиляции легких. И все же я надеялся вопреки всему.
Потому что Бонни пережила операцию, к тому же врач сказал нам, что все прошло успешно. Вот только, глядя на лицо девушки, на ее закрытые глаза, которые, если верить докторам, должны были сегодня открыться, я понимал: все не так просто. Сегодня Бонни должна очнуться, и ей скажут, что сердце, так хорошо прижившееся в ее организме, принадлежит ее лучшему другу, ее брату-близнецу… Истону.
Я с силой провел ладонью по лицу и повернулся к сидевшим на диване родителям девушки. Они держались за руки, но на их лицах отпечатались тоска и горе. Все случилось так быстро. Слишком быстро. Смерть сына стала для них тяжким ударом, но в полной мере они осознали все только сейчас. Когда Бонни привезли из операционной, они плакали и с тех пор почти не разговаривали.
Я не представлял, что им сказать.
Лишь посмотрел на место рядом с собой – там должен был стоять Истон. При мысли о нем грудь сдавило стальным обручем. Я вспомнил, как впервые приехал в университет, и Истон взял меня под крыло. Он устроил мне длинную экскурсию по кампусу. Он рисовал яркие картины, но со временем его работы становились все темнее и мрачнее.
Меня охватило чувство вины. Я же видел, как блекли цвета на картинах Истона, но думал, что это из-за его сестры.
Полиция уже приходила. Смерть Истона квалифицировали как самоубийство, но мы и так об этом знали. Еще полицейские принесли письмо. Его нашли в машине Истона, и оно было адресовано Бонни. Миссис Фаррадей стиснула письмо в пальцах, словно оно могло вернуть ей сына.
Я вышел из больницы и достал пачку сигарет, но остановился, не закурив. Посмотрел в солнечное небо, на птиц – их звонкие трели проплывали у меня перед глазами горчично-желтыми вспышками, – на сухие листья, шуршащие бронзовым цветом, и бросил сигарету на землю. Потом подошел к урне и выбросил туда всю пачку.
Обессиленный, я опустился на ближайшую скамейку, и меня накрыло. Охватили настолько сильные эмоции, что я с трудом мог дышать. Хотелось бежать в музыкальный класс и излить накопившееся напряжение, однако стоило подумать о музыке, как я вспомнил о Льюисе. Пришлось напрячь все силы, чтобы побороть злость, грозившую меня уничтожить.
Появившийся в моем сознании музыкальный рисунок напомнил о том дне, когда я впервые играл на пианино, когда цвета указали мне путь. Сначала я слышал звуки скрипки, потом заиграла флейта, затем вступило пианино. Музыка рассказывала историю рождения музыканта, историю о том, как отец сидел рядом с мальчиком, поощряя его стремление. Вступила виолончель, и я словно увидел призрак своего отца. Я зажмурился, а история продолжилась.
Чья-то рука сжала мое плечо. Я вздрогнул и поднял глаза.
– Она очнулась, – сказал мистер Фаррадей.
Я сглотнул.
– Она знает?
Он покачал головой:
– Вечером ее отключат от системы искусственной вентиляции легких. – Он кивнул, демонстрируя силу духа, которой я так восхищался. – Очень скоро мы расскажем.
Я поднялся и следом за мистером Фаррадеем пошел в больницу, по коридору, ведущему к палате интенсивной терапии, где лежала Бонни. Вымыв руки, я вошел. Бонни смотрела на меня: в горле у нее была трубка, закрывавшая губы, и все же я увидел улыбку в ее глазах.
Она сдержала обещание: выжила.
– Привет, малышка. – Я крепко сжал ее пальцы, наклонился и поцеловал девушку в лоб. Губы у меня дрожали, я ненавидел себя за то, что знаю нечто, что может уничтожить мою любимую. Пальцы Бонни пожали мою руку в ответ. Я закрыл глаза, изо всех сил сражаясь с подступившими слезами. – Ты у меня такая храбрая, малышка, – сказал я, усаживаясь возле кровати. По щеке Бонни скатилась слеза.
Глаза девушки начали закрываться, усталость взяла над ней верх. Я сидел возле ее постели так долго, как только смог. Потом я остался в комнате ожидания, пока родители Бонни навещали дочь. Когда наступила ночь, врач выпроводил нас из палаты, чтобы отключить Бонни от аппарата искусственной вентиляции легких. Когда он наконец вышел, я почувствовал себя так, словно мне в грудь врезалось ядро. Следом за родителями девушки я вернулся в палату. Мама Бонни подбежала к дочери и нежно взяла ее за руки, отец подошел следом, я топтался позади.
Когда мистер и миссис Фаррадей отступили от кровати, Бонни улыбнулась мне. Она снова была подключена к каким-то аппаратам, но на ее лице сияла широкая улыбка. Я приблизился, затем поцеловал ее в губы. Она дышала очень неровно.
– Я люблю тебя, – прошептал я.