Бонни одними губами прошептала, что тоже любит меня. Взгляд ее снова обежал комнату. Сердце у меня колотилось, как отбойный молоток: я знал, кого она ищет. Девушка слегка нахмурилась, захлопала глазами, в глазах читался невысказанный вопрос.
Где Истон?
Мистер Фаррадей шагнул к кровати.
– Он не смог быть здесь, золотце.
Отец пытался оградить дочь от тревог, но его уловка не сработала. Бонни наблюдала за ним взглядом хищной птицы. Мистер Фаррадей погладил ее по голове, но Бонни уже смотрела на мать, бессильно обмякшую на стуле. Наконец девушка посмотрела на меня, и у нее задрожала нижняя губа. Мои руки, беспомощно висевшие вдоль тела, сами собой сжались в кулаки. Я чувствовал себя бесполезным, неспособным защитить любимую от горя.
– Истон? – прохрипела девушка. Говорить нормально ей мешала трубка в горле. – Где… Он? – Я опустил глаза не в силах смотреть на ее страдания. Пытался дышать, но огромный булыжник в груди мешал. – Ранен? – Кое-как выговорила она.
Миссис Фаррадей зарыдала, она больше не могла сдерживаться. Потом я поднял глаза и увидел, что Бонни смотрит на меня. Я должен был к ней подойти. Ноги сами понесли меня к кровати, и я взял девушку за руку.
Мистер Фаррадей встал.
– Произошел несчастный случай, милая.
На последнем слове его голос сорвался.
Я чувствовал, как задрожала рука Бонни.
– Нет.
Слезы, и так уже блестевшие в глазах девушки, полились по щекам. Я смотрел, как рука девушки выскальзывает из руки мамы и медленно, дрожа от боли, тянется к груди. Девушка закрыла глаза, прижав ладонь к тому месту, где билось новое сердце, и все ее тело затряслось. Слезы одна за другой стекали на подушку.
Я наклонился и прижался лбом к ее лбу, но Бонни от этого стало только хуже. С ее губ срывались душераздирающие рыдания. Мистер Фаррадей сказал, что с Истоном произошел несчастный случай, однако я был на сто процентов уверен: Бонни знает правду.
По какой-то причине Истон чувствовал себя лишним в этом мире. Кому как не его сестре было знать об этом.
– Бонни, – прошептал я.
Зажмурившись, я крепко держал ее за руку, пока она плакала. Мгновение, которое должно было стать для нас триумфом, превратилось в трагедию для Бонни. Для всех нас.
Я держал ее за руку. Бонни так рыдала, что я начал опасаться, что она себе навредит. В конце концов, она только что пришла в себя после серьезной операции. И все же я верил: пусть сейчас она словно окунулась в кошмар, но слезы помогут облегчить ее боль.
Бонни плакала, пока не уснула. Я оставался рядом, держал девушку за руку, на случай, если она проснется. Ее родители ушли в зал ожидания: им нужно было побеседовать с полицией и оформить медицинскую документацию. Я просто не представлял, каково им сейчас, ведь на них навалилось столько всего разом. Как радоваться тому, что один твой ребенок вырвался из когтей смерти, если другой умер, но спас первого?
На меня накатило оцепенение, но я отлично знал, что за ним последует. Я не мог удержать в себе столько противоречивых эмоций и не выплеснуть их наружу. И все же пока что я постарался от них абстрагироваться.
Наверное, я заснул, потому что проснулся от того, что меня гладят по голове. Я заморгал и поднял глаза.
На меня смотрела Бонни, но, как и прежде, ее глаза блестели от слез, кожа была бледная, а на щеках – мокрые дорожки.
– Он покончил с собой… да?
Слова ранили меня, как пули.
Я кивнул: нет смысла ей врать. Бонни все поняла в ту минуту, когда очнулась. Она крепче сжала мою руку. После операции прошло лишь несколько часов, а ее пальцы стали ощутимо сильнее.
Она сама стала сильнее.
Уверен, Истон сейчас улыбался, глядя на сестру, где бы он ни был.
Бонни дышала глубоко, в ее легкие теперь поступало столько кислорода, что щеки сразу же порозовели. Она взяла меня за руку и потянула ладонь к своей груди. Я услышал новое сердцебиение, сильное и ритмичное.
Оно было пурпурное.
Когда я с помощью стетоскопа слушал сердцебиение Истона, оно было пурпурным.
– У меня же его сердце, да?
Бонни задала вопрос, не открывая глаз. Потом подняла веки и посмотрела на меня в упор.
– Да.
Ее лицо исказилось от боли. Кажется, в этот миг девушка неуловимо изменилась, словно счастье покинуло ее душу. Окружавшие ее фиолетовые и розовые цвета сменились коричневым и серым.
Даже ее рука, крепко державшаяся за мою, обмякла, а потом Бонни вообще ее отдернула. Я попытался перехватить ее пальцы, но девушка была точно неприступная крепость.
Недосягаема.
Я сидел в ее палате еще два дня, и с каждой секундой та Бонни, которую я знал и любил, отдалялась от меня все сильнее. В какой-то момент я включил в своем мобильном телефоне Моцарта, а Бонни повернулась ко мне и сказала: