Брайс, Мэтт, Сара, Кейси. Но я не нашла в себе сил с ними поздороваться, потому что смотрела только на Кромвеля. Он шагал с таким решительным видом, что это разбивало мне сердце.
Потому что я его оттолкнула.
Держала его на расстоянии, в то время как он хотел лишь одного: показать, как сильно любит меня.
Как он любил Истона.
Началась служба, и я безучастно смотрела на алтарь. Пастор что-то говорил, но я не слушала. Вместо этого я смотрела на гроб и мысленно повторяла текст письма Истона. Но я встрепенулась, когда пастор сказал:
– А теперь мы послушаем музыку.
Я понятия не имела, что происходит, но потом Кромвель встал со своего места.
Мое сердце билось где-то в горле, когда юноша подошел к пианино. Я затаила дыхание, когда его руки коснулись клавиш. А потом мое сердце разбилось вдребезги, когда пастор объявил название произведения: «Крылья».
Под церковными сводами зазвучала знакомая мелодия. Я закрыла глаза, и Кромвель заиграл свою версию моей песни, подобную ангельскому пению. Слов не было, но я пела их мысленно, и они идеально накладывались на гениальную игру Кромвеля.
Жизнь – лишь мгновенье, взмах легкий ресниц… Чистые души уносятся ввысь…
Нет больше клетки – лишь белые крылья…
Слезу утирая, срываюсь в полет… Я верю, однажды мы встретимся вновь…
Пока звучала музыка, на меня постепенно снисходило странное умиротворение. Сложные пассажи и созвучия Кромвеля оживили Истона в моем сердце, и я окончательно уверилась: брат обрел покой. Он наконец освободился от цепей, которые приковывали его к жизни.
Он наконец-то счастлив, ему больше не больно.
Когда Кромвель закончил, я услышала изумленные шепотки: студенты понятия не имели, что Кромвель Дин может так играть – вдохновенно, без единой ошибки.
Он играл так же, как жил.
Когда Кромвель шел обратно к своему месту, наши взгляды на миг встретились, и в его глазах я увидела необъятное море чувств, а увидев, поняла: я чувствую то же самое.
Он скучает по мне, ему больно.
Мама взяла меня за руку, и я крепко сжала ее пальцы, а служба продолжилась. Машины отвезли нас на кладбище, и я позволила слезам пролиться, когда гроб с телом Истона опускали в могилу.
Я почти не помнила, что было потом. Знаю только, что меня отвезли к нам домой, там прошли поминки. Но большую часть дня я просидела в своей комнате, перечитывая письмо Истона. Я смотрела в темноту за окном и думала о Кромвеле. Он не пришел, а я так хотела его видеть. Он не пришел, и я начала все глубже погружаться в пучины отчаяния. Я нуждалась в том свете, что привносил в мою жизнь Кромвель. Нуждалась в ярких цветах, что неизменно приходили вместе с ним.
– Бонни? – В дверях стояла мама. Она слабо улыбнулась. – Как ты?
Я попыталась улыбнуться в ответ, но слезы выдали меня. Я закрыла лицо руками и зарыдала из-за Истона, Кромвеля… Из-за всего.
Мама меня обняла.
– Кромвель играл? – сказала я. Это был вопрос. Вопрос о том, как это вышло.
– На прошлой неделе он спросил, сможем ли мы. – Мама судорожно вздохнула. – Он играл изумительно. Если бы Истон слышал…
– Он слышал, – заявила я. Мама улыбнулась сквозь слезы. – Сегодня он был там и смотрел, как мы с ним прощаемся.
Мама погладила меня по голове.
– Нужно отвезти тебя обратно в больницу, деточка.
На меня разом накатило уныние, но я знала, что мама права. Мне нельзя отлучаться из больницы надолго. Я надела куртку, и мама проводила меня в машину. Но когда мы тронулись с места, я вдруг поняла, что мне нужно кое-куда попасть. Что-то звало меня назад.
Мое сердце хотело в последний раз навестить свой старый дом.
– Мама? Мы можем сначала заехать на кладбище?
Мама улыбнулась и кивнула: она понимала, каково это – быть сестрой-близнецом. Мы с Истоном были неразлучны, и даже смерть этого не изменит.
Мы приехали на кладбище, и мама повезла меня к могиле Истона. Когда мы подъехали ближе, я увидела, что под деревом, возле которого была могила, кто-то сидит. Шуршали сухие листья, а в кроне дерева пели птицы.
Горчично-желтый и бронзовый.
Очевидно, услышав мамины шаги и скрип инвалидного кресла, Кромвель поднял голову. Он вскочил и сунул руки в карманы.
– Простите.
При звуках его хрипловатого голоса я закрыла глаза, сразу стало теплее от его сильного акцента. Я подняла веки в ту секунду, когда Кромвель проходил мимо. У меня не было плана, поэтому я последовала велению сердца: схватила Кромвеля за руку.
Юноша замер как вкопанный, глубоко вздохнул и посмотрел вниз, на мою руку.