Так вот что такое синестезия. Какое удивительное зрелище. Кромвель привез меня сюда, чтобы показать, что видит, слушая музыку. Когда отрывок закончился, все цвета исчезли, и стены снова утонули во мраке. Кромвель подошел ко мне. Я смотрела на него во все глаза, меня переполняло благоговение.
– Кромвель, – проговорила я, и по стене пробежала ярко-желтая линия. Я зажала рот рукой, потом рассмеялась, и на стене снова вспыхнула яркая линия.
Кромвель притащил в центр комнаты пару кресел-мешков, поставил рядышком и предложил:
– Садись.
По стене пробежала бледно-синяя вспышка. Я присела, радуясь такой заботе, и стала смотреть в потолок – он был непроглядно-черный. Потом я повернулась к Кромвелю и обнаружила, что он совсем близко и пристально смотрит на меня. Наши руки почти соприкасались.
– Вот как ты смотришь на мир, да?
Юноша взглянул на цветные линии, порожденные нашими голосами.
– В общем и целом – да. – Он посмотрел на синий цвет, появившийся, когда он говорил. – Только эти цвета созданы на основе восприятия какого-то другого синестетика. Мои цвета другие. – Он постучал себя пальцем по уху. – Я слышу «Реквием» по-другому, вижу его в других красках.
Я склонила голову набок:
– Значит, все синестетики видят цвета по-разному?
– Угу.
Кромвель прилег на кресло-мешок. Наверное, их именно для этого сюда и принесли – чтобы посетители могли лежать на спине и наблюдать за цветами, порожденными музыкой. Полноценное чувственное восприятие. Я покосилась на парня – тот следил за исчезающими цветными линиями. Вот как он живет. Для него это в порядке вещей.
– Помнится, ты говорил, что не просто видишь цвета при звуках музыки…
Я умолкла, не закончив предложение.
Кромвель заложил руки за голову и слегка повернул ее, чтобы видеть меня.
– Не просто. – Казалось, он глубоко задумался. – Еще я чувствую вкус музыки. Ощущения не очень сильные, но некоторые ноты имеют свой вкус. Сладкий или горький. Кислый. Металлический. – Он положил руку на грудь. – Музыка… заставляет меня чувствовать себя по-разному. Определенная музыка обостряет эмоции. – На последней фразе его голос дрогнул, и я поняла, что Кромвель чего-то недоговаривает.
Интересно, какая музыка вызывает у него наиболее сильные эмоции? Классическая? Возможно, эмоции становятся настолько сильными, что он не может с ними справиться, а может, классическая музыка вызывает у него в памяти болезненные воспоминания. Неужели от них он пытался убежать?
Кромвель повернул голову и посмотрел на меня. От его пристального взгляда у меня перехватило дыхание. Едва я открыла рот, чтобы спросить, о чем юноша думает, как он сказал:
– Спой.
– Что? – Мое сердце снова сбилось с ритма.
– Спой. – Кромвель указал на потолок, на черные стены, на маленькие микрофоны, установленные в углублениях на потолке. – Ту песню, которую пела в кофейне.
Я почувствовала, как лицо начинает пылать, потому что когда я пела эту песню в последний раз, Кромвель сидел позади меня и моя спина упиралась ему в грудь.
– Спой, – опять попросил он.
– У меня нет гитары.
– Она тебе не нужна.
Я уставилась ему в глаза и разглядела там мольбу. Уж и не знаю, почему он так хотел, чтобы я спела эту песню. В последнее время я пела так много, как могла. Пение давалось мне все тяжелее, затрудненное дыхание забирало у меня величайшую радость моей жизни. Мой голос терял силу, но я еще не утратила страстную любовь к пению.
– Спой, – опять попросил Кромвель. У него на лице было написано отчаяние, и я окончательно растаяла. Сейчас, умоляя меня спеть, он был так прекрасен.
Мне было страшно, и все же я сделала над собой усилие. Так уж я жила: всегда старалась встречаться со своими страхами лицом к лицу. Я закрыла глаза, чтобы не видеть пронзительного взгляда Кромвеля, открыла рот и запела. Мой слабый, напряженный голос поплыл по комнате. Я слышала дыхание Кромвеля и почувствовала, что он придвигается ближе.
– Открой глаза, – прошептал он мне на ухо. – Посмотри на свою песню.
И я полностью на него положилась. Открыла глаза и сбилась с ритма, увидев, что меня обволакивает розово-фиолетовый кокон. Пальцы Кромвеля сжали мою руку.
– Продолжай петь.
Я запела, не отрывая взгляда от потолка. Слова, вылетавшие из моего рта, порождали такие красивые цвета, что у меня слезы навернулись на глаза. Представшее моим глазам зрелище поразило меня до глубины души. Закончив, я часто заморгала, чтобы скрыть слезы. Последняя розовая линия померкла, стала белой и пропала.