В сознании намертво отпечатался цветной узор получившейся мелодии – дань памяти моему отцу. Питер Дин.
– Папа, – прошептал я, и это слово разнеслось по комнате печальным эхом. Я прижался лбом к крышке пианино, наверняка зная: эта вещь – лучшее из всего, что я когда-либо написал. Половина тяжкого груза, давившего мне на плечи, исчезла. Я поднял голову и вытер слезы, думая о том, что есть человек, которому нужно услышать эту вещь.
Мне придется сыграть ее еще раз.
Когда Бонни вернется, она услышит эту музыку.
Мне нужно, чтобы она ее услышала.
Нужно, и все тут.
Глава 18
Бонни
Я лежала в постели и слушала музыку, как вдруг вошел Истон. Я села, стянула с головы наушники и протянула руку. При виде брата мне стало горько.
– Истон, – хрипло прошептала я. Я старалась дышать глубоко и размеренно, но легкие мне больше этого не позволяли. Поудобнее откинувшись на подушку, я стиснула зубы – даже такое незначительное движение потребовало огромных усилий.
Но когда брат взял меня за руку, я сразу почувствовала прилив сил. Истон присел на край кровати. Глаза у него покраснели, лицо было бледное.
– Со мной все хорошо, – сказала я, постаравшись крепче сжать его ладонь.
Истон слабо улыбнулся:
– Только не ври мне, Бонни. Ты никогда меня не обманывала, и сейчас не нужно начинать.
На этот раз слабо улыбнулась я:
– Я твердо намерена поправиться.
– Знаю. – Брат уселся рядом со мной, и мы привалились к спинке кровати. Я не выпускала его руку. Даже в детстве мне становилось легче, если мы с ним держались за руки, и сейчас ничего не изменилось.
– Прошло десять лет, – сказал он хрипло. Я кивнула. Десять лет назад у меня начались проблемы с сердцем. Глаза Истона сияли… гордостью? – Ты отчаянно сражалась, Бонни.
Мне не удалось сдержать слезы.
– И ты тоже.
Истон насмешливо фыркнул, но я говорила искренне.
– До тебя мне далеко. – Он вздохнул и постучал себя по виску указательным пальцем. – Я убежден: содержимое моей черепушки напрямую связано с твоим сердечком. – У меня внутри все упало. – Думаю, когда нас только зачали, я уже был связан с тобой. Когда твое сердце начало отказывать, то же самое случилось и с моим мозгом.
Я передвинулась, так чтобы сесть напротив брата, и сжала его щеки ладонями.
– Между твоим мозгом и моим сердцем нет никакой связи, Истон. Твое здоровье в полном порядке. – Я коснулась кожаного напульсника, который брат носил не снимая, и сдвинула его, так что стал виден шрам на запястье. У Истона на скулах заходили желваки, когда я провела пальцем по выпуклому рубцу.
Грудь обожгло резкой болью.
– Ты должен мне пообещать, Истон. – Я посмотрела в его голубые глаза. – Пообещай, что всегда будешь сильным, вне зависимости от того, что случится. Не поддавайся своим внутренним демонам. – Истон отвел глаза, и я потянула его за руку. – Обещай, что поговоришь со своим психотерапевтом. С мамой, папой, с Кромвелем. Хоть с кем-нибудь.
– Кромвель ничего не знает. Только вы, ребята, в курсе.
– Тогда поговори с нами. – Я с тревогой смотрела на брата. – Как ты сейчас?
– Грущу, – ответил он, разбив вдребезги остатки моего бесполезного сердца. – Из-за тебя. Я волнуюсь о тебе, а не о своей голове.
Облегчение несколько ослабило боль в груди – в последнее время она мучила меня постоянно.
Истон улыбнулся, так что мне стало тепло на душе, и протянул руку, оттопырив мизинец. Я ухватилась за него своим.
– Обещаю.
Я улыбнулась и снова откинулась на подушку. Веки налились тяжестью.
– Все будет как в прошлый раз. – Я повернула голову, не отрывая ее от подушки, и поглядела на брата. Тот выгнул бровь. – Я про грядущую операцию. – О том, что операция может не состояться, я промолчала, как и о том, что подходящее сердце может не найтись. Никогда не позволяла себе высказывать такое вслух, чтобы не лишать родных надежды.
Лицо Истона болезненно исказилось – очевидно, в его душе тоже боролись боль и призрачная надежда. Я улыбнулась и сказала:
– Я проснусь, а вы будете рядом со мной: ты, мама, папа и…
– И Кромвель, – закончил за меня Истон.
Я посмотрела в глаза брату и, собрав все мужество, о наличии которого даже не подозревала, повторила:
– И Кромвель.
Выражение его лица неуловимо изменилось.
– Думаю, он тебя любит.
Слова брата меня обескуражили. Сердце бухало в груди, как баскетбольный мяч, из которого медленно выпускают воздух – я слышала, как оно тяжело и неровно бьется. На миг я потеряла дар речи. Истон продемонстрировал мне сжатый кулак, и я увидела, что костяшки пальцев покраснели.