– Правда?
Истон кивнул:
– И он говорил искренне, Бонни, это было видно. – Брат посмотрел на меня, и по выражению его лица было совершенно непонятно, о чем он думает. – Кромвель тебя любит. – Он уже во второй раз произнес эти слова, и мое сердце вновь учащенно забилось. Вот чудеса: даже пульс выровнялся. – Я постоянно беспокоюсь за тебя, сестренка. Ты всегда держишься особняком, сторонишься больших компаний, у тебя никогда не было парня. Господи Иисусе, я и подумать не мог, что ты вдруг станешь с кем-то целоваться. Ведь до сих пор ты все силы и время отдавала борьбе за выживание. – Я покраснела. – Но я рад, что ты встретила Кромвеля. – Он крепко сжал мою руку. – Именно сейчас, когда тебе труднее всего приходится. Он поможет тебе через все это пройти.
– Вы все мне поможете: ты, мама, папа и Кромвель. – Я откинула с лица прядь волос. – Я чувствую, что справлюсь, смогу продержаться до тех пор, пока не появится сердце. Тогда я буду спасена. – Я не стала упоминать ни о возможном отторжении нового, ни о миллионе других возможных осложнений, способных загубить все дело, даже если подходящее сердце все-таки найдется.
Усталость наползала на меня теплой, усыпляющей волной.
– Ты завтра поедешь со мной в больницу?
– Конечно, – сказал Истон.
Глаза у меня закрывались, но я по-прежнему чувствовала, что брат сидит рядом. Он никогда меня не бросит. Я засыпала, ощущая, как в воздухе витает надежда – как будто кто-то играл на альте или скрипке. Интересно, что увидел бы Кромвель.
Хотелось надеяться, что он разглядел меня. Я молилась: пусть Кромвель подумает о надежде и увидит мое лицо.
Ведь сама я думала о нем. Кромвель Дин принес с собой надежду, а прямо сейчас в моем мире это было самое важное.
– Состояние стремительно ухудшается…
Врач раскладывал на столе снимки компьютерной томографии сердца, чтобы показать моим родителям; его голос звучал то громче, то тише.
Я стала смотреть в окно, на птиц в небе. Интересно, куда они летят? Наверное, это так здорово – летать. Свободно парить в небе, чувствовать ветер в крыльях.
– Бонни?
Голос доктора Бреннана вырвал меня из задумчивости.
Я повернула голову, не отрывая ее от подушки, и посмотрела на врача. На лицах папы и мамы читалась печаль. Истон стоял, привалившись к стене: руки скрещены на груди, взгляд устремлен в пол.
– Бонни? – повторил доктор Бреннан. – У тебя есть вопросы?
– Сколько пройдет времени, прежде чем я не смогу играть?
Мама тихо всхлипнула, но я, не отрываясь, смотрела в глаза врача. Только он мог мне ответить.
– Немного, Бонни. Твои конечности и так уже функционируют на пределе возможностей.
Я посмотрела на свои раздувшиеся пальцы – опухать они начали еще несколько недель назад, и теперь играть было очень тяжело. Я сосредоточилась на дыхании, но оно прерывалось.
«Около месяца, – сказал доктор Бреннан. – Самое большее – шесть недель».
Это так странно: доподлинно знать, когда оборвется твоя жизнь. И главное, счет идет не на годы, а на недели, а может, даже часы.
– Милая? – Мама погладила меня по голове. Я посмотрела на нее снизу вверх. – Из больницы к нам домой привезут кое-какое оборудование, чтобы помочь тебе дышать и сделать передвижение по дому удобнее.
– Мы можем сейчас поехать домой? – спросила я, плохо понимая, что именно говорю. На самом деле мне не хотелось домой.
– Да.
Мама подошла к шкафчику и принялась собирать мои вещи. Я оделась, пересела в кресло-коляску, и родители вывезли меня из здания больницы. В глаза ударил яркий свет, и я зажмурилась, чувствуя, как солнечные лучи согревают кожу.
Впрочем, долго греться мне не пришлось: мне помогли сесть в машину, и мы поехали домой. Выехали из Чарльстона в полном молчании и покатили обратно в Джефферсон. Я посмотрела на папу: его руки крепко сжимали руль. Взглянула на маму впереди: она смотрела в окно.
Истон сидел рядом со мной: глаза опущены, все тело напряжено. Я вздохнула и закрыла глаза. Видеть страдания моих самых дорогих людей было невероятно мучительно.
«Состояние стремительно ухудшается…»
Слова били в голову словно пули, но я оставалась нечувствительна к этим ударам. Прижав руку к груди, я какое-то время слушала биение своего сердца. Оно, как и всегда, стучало в своем собственном рваном ритме, устало, из последних сил. Сердце отказывалось работать, так и норовило остановиться, вот только я все еще хотела жить.
Когда мы подъехали к дому, папа помог мне выйти из машины, и я медленно зашагала по дорожке. Я смотрела на покрытую асфальтом подъездную тропинку, по которой ходила еще ребенком, и внезапно она показалась мне бесконечной, уходящей за горизонт. Я глубоко вдохнула, собираясь преодолеть это расстояние, но тут рядом оказался Истон.