— Часто смотрю в окно, и безумно хочется забыть весь этот мир вокруг. — горько улыбнулась. Я заметил за Ней это — улыбка в никуда. Такая страдальческая.
— И еще в эти моменты хочется плакать. У тебя так было?
В тот вечер Она была вся в черном. Бледная как смерть. Настолько страшным показалось Ее лицо мне в свете свечи. Но я не мог отвести от Нее глаз. Жуткое и восхищающее. Как получалось у этой женщины вызывать во мне противоречивые чувства одновременно?
— Ты напоминаешь мне Маргариту. Сегодня.
Она не улыбнулась.
— Я не могу тебе ее напоминать. У меня никогда не было того, что было у нее. И не будет.
— Чего же? Ты обладаешь такой магической красотой. Такая странная. Сейчас в свете свечи, увидев тебя, Булгаков поразился бы, насколько велико сходство.
Она посмотрела мне прямо в глаза. Такими впавшими и усталыми они мне показались.
— Любви. Я никогда никого не любила. Это самое ужасное, что только можно не испытать из человеческих эмоций. Знаешь, часто чувствовала холодную дрожь, застывала, ждала, надеялась, боялась чего-то. А потом понимала, что настолько хотела все это испытывать, что воспринимала за правду. Я играла сама перед собой. Так глупо. Для чего? Для кого? Чувства придуманные…А боль настоящая!
Отвернулась от меня. В стекле отражались Ее глаза большие и блестящие. Она не моргала.
— Еще, я знаю, что могла бы полюбить. Сама себе не давала. Скажи, чего ты больше всего боишься в отношениях?
— Охлаждения, наверное.
— Глупости. Какие все это глупости… — снова сочла меня за банального, столько горечи было в словах.
— Охлаждение это не страшно, это ни капли не страшно. Самое плохое разочарование. Когда сильно любишь человека и сильно в нем разочаровываешься, можно умереть от боли. Я так боялась разочаровать кого — то, а еще больше разочароваться сама, что глупые страхи победили и не позволили мне испытать это чувство.
Какая глупость. Вот только что сказанное и есть глупость.
— Ты сама себе не даешь жить полной жизнью, Лида.
— Как ты думаешь, куда попадает человеческая душа после смерти?
Она не дождалась моего ответа. Он Ей был и не нужен.
— Я думаю, после физической смерти души людей встречаются. Всех людей, связанных между собой, я имею в виду. Связанных душами. Знаешь, чего я боюсь? Того, что однажды словно очнувшись, я пойму, что уже где — то. Вокруг много людей… — Она поправилась, — душ… Но нет человека по-настоящему близкого, того, которого не успела полюбить, потому что не видела, или нет, лучше будет сказать, не встретила. Опущу вниз глаза и… в толпе узнаю его. А он будет тем, скорее всего, кого я знала очень много лет, но сама себя не отпускала УВИДЕТЬ, действительно увидеть, осознать, что это ОН. И в тот момент я пойму что такое настоящая боль.
— Как ты может говорить так? Если ты поймешь, что был человек, которого ты могла любить. Твой человек! Какая боль? Ты сможешь смотреть на него и радоваться тому, что он жив. И к тому же, если ты говоришь, что люди, связанные духовно на земле, потом встречаются, будешь ожидать того момента. С радостью, надеждой, но никак не болью! — я закончил на радостной ноте, думалось, такие слова должны были подбодрить Ее.
Лида посмотрела на меня грустно.
— Ожидание может затянуться на десятки лет. Но самое ужасное в тот момент будет осознание того, что обратно вниз пути нет.
За окном забрезжил рассвет. Отражение Ее глаз стало медленно стираться с глади стекол. Мне не хотелось, чтобы они исчезали. Я поднес свечу к окну. Снова запотевший налет. Снова глаза. Такие же большие и страшные. Она. Я. И наше общее одиночество. Помню, представил в тот момент, как однажды посмотрю сверху вниз и заплачу, оттого что Она так и не успеет понять… Показалось тогда, что умру раньше.»
Странные складывались отношения между людьми в этом большом Доме. Его нельзя было назвать уютным. Нет, он был просто домом, вбиравшим в себя осколки душ — одиноких, больных, скучающих…
Несколько лет назад молодой человек совершенно осознанно вошел в него и совершенно осознанно в нем остался — душа, добровольно заточившая себя в монастырь. Он полнотой своего большого и юного сердца чувствовал одиночество, сочившееся из каждой щели и трещины, но не в его силах было это изменить. Когда — то он думал, что сможет помочь людям. В том, в чем не нужно было помогать… Именно, никто не нуждался в помощи. Это странное ощущение — последний этап, можно сказать, — во всей полноте испытывать гниение эмоций и воспринимать это за естественное. Старые люди настолько, казалось, привыкли к своим ненужным, совершенно не свойственным человеческой природе ощущениям, что не думали это искоренять, навязав себе самым откровенным образом. И не оставляли в этом шанса другим.