— Знаете, я никогда не видел мать. Но однажды она мне приснилась, и я еще подумал во сне: глаза как у мертвой…
Федор Петрович дотронулся рукой до рта, чтобы смягчить дрожь, исказившую его губы.
— То, что вы ее не видели, еще ни о чем ни говорит. Я прожил со своей матерью около двадцати лет, но… Я просто был у нее сыном и все. Я даже ее не помню. Нет, не внешность. Это очень отчетливо. Но ее саму. Ее привычки, причуды, странности. Словно этого всего не было. Была женщина, которую я звал матерью. Когда она умерла, я даже не смог заплакать. Я не знал о ней ничего. И сейчас. Когда я одинок и стар, у меня нет даже ни одной мысли о ней. Грустно.
Нет, есть одна. Но очень больно о ней думать. Я похоронил ее в глубине своей памяти и не хочу бередить.
— Что вам мешает?
Старик удивленно посмотрел на врача.
— Ничего.
Он развернул коляску к окну и замолчал. Молчал долго, но решился сказать о том, что почти забыл.
— Самое глупое, что вся моя жизнь прошла под гнетом чего-то. Это постоянно давило на душу. Либо какое-нибудь незаконченное дела, либо несказанные слова. Либо сказанные. Однажды мать сильно обожгла себе руку и плакала в голос. Я бежал к ней и громко кричал: «мама не умирай». Мне было всего шесть, но я помню ее взгляд. Она произнесла тихо «моя смерть наступила с твоим рождением». Я… Я не понимал тогда смысла ее слов, конечно. Но запомнил. И затаил на нее обиду. Пока не остался один. Вот так.
«В один из летних вечеров мы пошли «пройтись». Небо было отличное, даже насекомые его не портили. Листва падала. Я любил и не любил осень. Безумно хотелось, чтобы как опадающая листва, душа моя очистилась от навязчивых и пустых мыслей, засоривших мой рассудок. Но деревья уже стояли голые, а омерзительное чувство не чистоты глубоко внутри, не проходило.
Мы обсуждали проходящие мимо пары. Сколько было молодых людей, восторженно смотрящих друг на друга, увлеченно беседующих, или молчащих. Было ужасно интересно, но в то же время больно на них смотреть. Какими они будут через несколько лет?
Мимо прошла молодая пара. Девушка держала в руках розу. Желтую. Она обернулась и долго еще смотрела им вслед.
— Знаешь, иногда мне безумно жаль, что женщина становится равной по статусу мужчине.
Было странно слышать подобную мысль от Нее, такой независимой и непреклонной в данном вопросе.
— На самом деле непонятно, почему в свое время было больше прав у некоторой «мужской» (Она так произнесла неприятно) половины, а у женской и ни прав, и ни возможности рассказать о своих взглядах не было. Просто сейчас все такие равные, независимые. Прошли времена благородных рыцарей. Мне кажется, чем больше женщина утверждается как личность, тем больше мужчина расслабляется. Независимость пугает, что ли?
Меня удивил Ее вопрос.
— Понимаю, конечно, что глупо претендовать на равные права и свободы, в то же время пытаясь оставаться слабым полом. И не самой делать первый шаг, а быть у кого — то в сердце прекрасным образом. Любимым, робко хранимым. И ждать в глубине души, что настоящий рыцарь рядом, и готов отдать за тебя жизнь?
Я разволновался. Ну как можно всем своим видом давать понять, что нет надобности воспринимать ее как слабый пол, и, в то же время жить в ожидании, что сильный представитель мужской половины человечества завоюет ее неприступное сердце, в то же время, ранимое, и с трепетом этого ожидающее? Мне непонятно!
Она часто смешила меня выводами, но откровенно смеяться я позволить себе не мог в виду сильнейшего Уважения.
— Лида у каждого мужчины есть дама своего сердца.
— У тебя она есть?
Я немного смутился. Наверное, если сейчас я Ей скажу, припав к коленям: «Вы дама моего сердца», Она еще раз про себя отметит, что я не воспринимаю всерьез все сказанное Ей от души.
— Не надо, пожалуйста, припадать к моим ногам со словами, что ты рыцарь моего сердца. Это, конечно, было бы забавно, когда бы ни было так грустно. Я говорю вполне серьезно. Очень пусто от мысли, что все боятся. Боли, не взаимности. Настоящие рыцари не боялись быть отвергнутыми. Они даже не думали, малейшей мыслишки не допускали о том, что их могут отвергнуть.
— А ЕСЛИ его отвергнут? — я не мог заставить себя успокоится, начал злиться. — И, между прочим, многие из них поклонялись дамам, которые даже не знали об их существовании!
Она кивнула утвердительно.
— «Дон Кихот». Знаю, читала. Я о реальных рыцарях, Федор.
— А откуда, откуда ты знаешь, как вели себя рыцари на самом деле? Что они не были насильниками, психологическими и моральными извращенцами?
Она мечтательно улыбнулась.