— Как он что? — я был настойчив.
Этот разговор утомил меня. Я хотел бы просто слушать Ее, но чувствовал, что нужен Ей. Должен был поговорить с Ней, чтобы Она снова не впала в состояние истерики. ЭТО ОМЕРЗИТЕЛЬНОЕ ЧУВСТВО ОТВЕТСТВЕННОСТЬ…
— Убивает меня… — Она сипло произнесла. От меня не ускользнула перемена в голосе.
— Понимаешь, это очень тонкое состояние, когда картины все в твоей голове. А до его прихода остаются секунды, — Она вздохнула тяжело. Зачем-то ПОЦЕЛОВАЛА МНЕ РУКИ. Не заметила, что сделала это.
Поднесла мои руки к губам. Так близко. Я чувствовал Ее теплое дыхание. Отчего — то у меня всегда кружилась голова, когда я думал о теплоте Ее рта.
— Сама не знаю как, но когда Семен пришел, поняла, что боюсь его. Федор, я боюсь за себя. Мне кажется, Что он МОЖЕТ меня убить.
Легче стало бы, если бы Она сказала «хочет».
Не помню, когда заснул. В процессе Ее монолога.
Проснулся утром. В воздухе от открытого окна кружила сырость. Ее не было. Все вещи лежали на полу. Плед тоже. Она стояла возле открытого окна. Обнаженная. Чистая.
Не повернула головы даже, обернулась резко вся и прижалась ко мне телом.
Запах сонного тела…
— Я наверное, сумасшедшая. Стою обнаженная. Где моя стыдливость?
Да, стыдливости было больше во мне в то утро. В Ее взгляде промелькнуло что — то. Быстрое. Острое. Мне не понравилось.
— Хочу посмотреть на тебя, Федор.
— Смотри, — даже от меня не ускользнуло предательское глупое звучание моего голоса.
Мне совсем не хотелось делать того, о чем Она собиралась попросить. Приказать. Принудить меня. Заставить. Обнажаться я не хотел. Хотел.
— Ступай домой. — сказал я резко.
Она стояла неловко. Ей стало неудобно. Я не смотрел на Нее. Словно ребенок, не умеющий выдержать паузы, но страстно не желающий испытывать чувство неловкости, стояла. Я чувствовал внутреннюю борьбу между желанием нарушить молчание и незнанием, что делать.
Она криво улыбнулась. Боже, какой жалкой показалась мне Она. Жалкой и отвратительно глупой. Действительно, в чем Ее ум? Как, как удается Ей контролировать мой рассудок, не пойму. Я не мог остановить поток своих мыслей. Меня раздражало все — голос. Тело. Волосы. Руки. Вся Она. Такая, какая есть.»
— Вы ничего не сделали Ей? — Андрей Сергеевич утомленно спросил.
Федор Петрович улыбнулся мрачно:
— Мог бы. Но нет. Подумал, что Ее тело без жизни сольется с окружающим миром, и нечем будет любоваться моей душе. Не волнуйтесь, Андрей. Это было лишь секундное завладение раздражительностью моим рассудком. Мне хотелось остановить время. Я боялся старости. Не морщины пугали меня, не близость исхода. Она пугала меня своими мыслями о Семене. Я так боялся, что он может навредить Ей, что не было даже и маленькой мысли, насколько может навредить ему Она.
— Она сходила с ума, я правильно понял, Федор Петрович?
Старик улыбнулся болезненно.
— Не смейте, Андрей, — Федор скривил больно губы.
— Она сходила с ума. На самом деле. Ей не нравилась Ее жизнь, Она не знала, как смириться. Мириться бы и не стала. Я боялся за Нее, когда думал, что рядом Семен. Он сели, позволял селиться дурным мыслям в Ее дурной головке, что могло привести к трагедии.
— Почему. Почему вы не лечили ее?
— Зачем? Она сходила с ума, но ума не лишилась. Семен был «рядом»…
— Мое мнение как врача…
Федор с силой ударил кулаком по ручке кресла.
— Как врача вас эта история не касается.
Андрей Сергеевич выдержал паузу.
— Простите. Это не мое дело, вы правы.
Федор Петрович болезненно улыбнулся:
— Найдите главу 8, Андрей. Про буран.
— Чаю, Федор Петрович?
— Нет. Нет…
Глава 8
Вера грустила. Ей было жаль, что молодость далеко позади. Смущалась себя, когда Федор смотрел на нее.
— Вера, Вера, — говорил он, целуя ее морщинистые ладошки — Посмотри на меня, я старик…
Она улыбалась в ответ. У самой дрожали губы. Сложно было держать в голове две вещи — любовь и старость. Хотелось вдыхать жизнь полной грудью, собственных сил едва хватала на самостоятельный подъем по лестнице. Федор смеялся над ее переживаниями: главное, была ВОЗМОЖНОСТЬ. Любить. Злость на жизнь, подарившей это чувство столь поздно, лишь сокращала минуты, месяцы, дни. Оставшиеся.
— Нет, Вера, нельзя сожалеть. Будь благодарна.
Она кивала, но продолжала плакать.
— Не буду. Не могу. Шутка глупая — все равно что калеке скакалку.
«Семен был уравновешенным человеком, но тем страшнее было играть с его терпением. Он шел до определенной черты. Потом. Бежал за пределы ее и уже не в силах был остановиться. Лида вызывала жалость. У меня. У Семена злость. На себя, за непонимание. Я видел, отчетливо видел, что он у черты. Она высосала его. Полностью…»