Андрей начал злиться, старик не думал сегодня над своими словами.
— Отвечай мне, молодой человек!
Андрей смотрел на слепого старика в инвалидном кресле и понимал, что ему жаль его до боли, даже слова его он проглотил. Всю жизнь отдавший, растративший неизвестно на что.
— И вам странным покажется, но я сам, сам не уверен…
— Нет, не смей думать, не смей думать так… — Федор Петрович вытянул вперед руку и схватил врача за ногу. — Я слышу твои мысли, я знаю о чем ты думаешь. Нет, это ты меня не понимаешь. Но как? Как?
Андрей Сергеевич понял, что у него приступ. К сожалению, не редкое явление за последнюю неделю. Он начал беспокоиться за душевное состояние старика по настоящему. Федор Петрович пришел в себя. Он долго сидел молча. Не знал, что сказать.
— Я не знаю, что делать. Не знаю, я осадил Филиппа тогда, в гостиной, но понимаю, что он был непростительно прав тогда. Да, я тоже в глубине души чувствую, что нет более стимулов к существованию, зачем. Все эти сборы с утра, все эти равнодушные завтраки.
Андрей разозлился.
— Боже мой, какие же вы все глупцы! Каждая минута жизни, каждый миг у вас есть, а вы тратите ее на свои нелепые выводы.
Старик рассмеялся.
— Когда ты слеп. Когда ты в инвалидном кресле. Когда ты одинок. Когда ты старик.
— Я не должен говорить этого, но Вера не простила бы вам этих слов!
Федор замолчал. Вера… Он тоже ей не простит до последнего своего вздоха. Никому не простит. Ни небу, которое не видит. Ни людям, которых только слышит. Ни себе.
«Семен и Она. Их отношения менялись заметно. Он выглядел плохо, мне было жаль его.
— Чего тебе хочется? спрашивал он Ее.
Отвечала резко:
— Зимы.
Я воспринимал Лиду более трепетно, казалось… Боялся, что Она рассыплется, от моего дыхания, и мне странно было видеть, как Семен ведет себя с Ней.
Однажды я не сдержался и спросил:
— Почему ты позволяешь ему таким быть с тобой?
— Ты все знаешь. У меня непростой взгляд на жизнь…
— Нет. Забудь про свой взгляд. Если он любит тебя и достоин быть рядом, он не…
Меня больно осек Ее взгляд.
«Достоин быть с тобой…» — Она повторила. «Достоин быть с тобой»… Отчего не спросишь, достойна ли быть с ним?
— От того что ты это Ты. А он Семен. Всего лишь. Не унижай себя своим присутствием рядом, прошу тебя.
— Он твой друг… Нет?
Жестокая. Она… Мне не хотелось более продолжать этот разговор.»
— Вы потеряли друга…
Федор Петрович ясно улыбнулся.
— Нет, Андрей. Я не мог его потерять. Понятие дружбы видоизменилось в смысле своем для моего осознания. Я мог бы сказать, что Семен перестал существовать для меня как друг, после того, как Она появилась в нашей жизни.
— Вы сами сказали, что ни смотря ни на что, продолжали любить Семена. Забота.
Старик взмахнул рукой устало.
— Да. Да. Знаю. Помню, — он тяжело откинул голову и закрыл глаза. — К друзьям своим с некоторого момента. А это, думаю явилось плодом моего хронического недоверия к натуре человеческой. Я стал причислять людей, которым с уверенностью мог сказать о дружбе только с позиции СЕБЯ. Не буду вдаваться в длинные философские рассуждения. Скажу так, друг для меня человек, не которого я считаю и уважаю за такового, а по отношению к которому без тени сомнения могу сказать, что он такой для меня.
— То есть, Федор Петрович, для вас дружба понятие одностороннее? Вы можете считать себя другом кого угодно. А если «друг» не испытывает того же?
Ответ старика его удивил.
— Мне все равно. Достаточно уверенности в своих чувствах. Достаточно представлять себе в полной мере, что ТЫ в силах сделать для близкого своего, а мысли о его отношении к тебе считаю откровенным и пошлым выражением эгоизма.
Андрей с восхищением смотрел на Федора Петровича. Слова понравились ему. Федор Петрович внимательно сложил руки в ожидании вопроса.
— Скажите… Я для вас друг, Федор Петрович?
— Я для вас друг, Андрей, — безо всякой паузы ответил старик и неприятно добавил, и Упаси Господи МЕНЯ РАЗОЧАРОВАТЬСЯ В ЭТОМ.
Глава 11
Федор Петрович пересиливал себя очень много часов подряд. На самом деле несколько минут, но какими длинными они ему казались. Он чувствовал (более того, знал прекрасно), что в тетради Веры есть много мыслей о нем. Он хотел и не хотел знать о них.
Эта та грань, перед которой человек борется сам с собой, когда воспитанность у ступает с непреодолимым желанием знания того, что знать не надобно. Понимание того, что существует некоторое право на личные эмоции у других людей и не способность обуздать свое любопытство перед возможностью вникнуть в них.