«— Дай руку, — Она взмахнула взглядом. Нет, не ресницами, а именно взглядом.
— Хочешь поцеловать ее?
Произнесла это резко. С некоторой надменностью.
— Нет. Не хочу.
Мой ответ смутил Ее. Она посмотрела с непониманием.
— Я пошутила, Федор. Если тебя это…
Я подхватил Ее на руки. Она оказалась тяжелее, чем я думал. Ближе, чем я думал.
Сам не знаю почему покружил Ее и поставил на землю.
Она снова взмахнула взглядом. Как я не любил в ней это, ничего хорошего это не значило. Протянула мне руку.
— Зачем мне твоя рука?
Ее взгляд цепко ухватился за мои глаза с неподражаемой сосредоточенностью.
— Я возьму твою руку только вместе с сердцем!
Она напряглась. Рука дрогнула в воздухе и упала плетью вниз. Закрыла мне рот ладонью. Нервно дышала.
— Федор. Даже. Шутить не думай на эту тему.
— Отчего? Я беру только руку и сердце, а свой мозг можешь оставить, — испуганно приблизилась глазами к моим глазам, так близко, что я чувствовал прикосновение Ее ресниц. Дыхание Ее кожи.
— Не шути так, Федор, это глупо. Нам нельзя так.
Она подошла к окну. Палец давил на стекло сильно, Она убрала его, подула на место отпечатка, словно стирая, и снова надавила — оставив след, уже не настолько явный.
— Ты не веришь мне, Федор. Я умею рисовать бесконечность. Смотри. Внимательно смотри.
Я смотрел, но видел только стекло — грязную улицу за ним, влажные черты Ее пальцев. Бесконечности я не видел.
— Когда-нибудь, Федор, люди заменят все эти глупые картины на стенах на такие вот рисунки бесконечности.
Я представил нелепые окна в галереях на месте живописи, заинтересованные, нет, скорее восхищенные взгляды на них. Триумф посетителей, безнадежность критиков. Вот уж нелепость. Она поднесла руку к моим глазам.
— Смотри. Ты не веришь мне, а это та самая кисть того самого гениального художника. Только не своего времени, — Рассмеялась. Победно.
— Знаешь что такое гениальность? Я тебе скажу. Всего лишь скука толпы. Так я ее называю. Почему все наши гении не признаны при жизни? Почему шедевры живописи, литературы, музыки, ДА ЧЕГО УГОДНО! Не признают при жизни автора? Я скажу тебе, эта жалкая толпа людей, называемая обществом, диктует все правила. Нет, — Она схватилась за голову, — Не так. Их скука всему виной. Поверь, когда-нибудь наскучат все эти глупости на холстах, РЕАЛЬНО ОСЯЗАЕМЫЕ — человеческие мозги поколений пресытятся всем этим, скука… Воображение станет определяющим мотивом искусства. Воображение зрителя. Ты уже закладываешь это своим пра-пра-миллион раз правнукам!
Она поцеловала свою руку.
Я понял болью острой в сердце, что Она больна…»
Федор лежал на кровати. Крепко сжимал голову руками. Она не болела. Раскалывалась от множества образов, ситуаций и решений. Он не любил, когда его внутреннее. Анализировало и подносило готовые решения.
Жаль. Жаль, что не мог писать более. Воспоминания успокаивали. Ему нравилось перечитывать слова о Ней. За что Господь наказал его? Думал еще, что не было бы Веры… Ударил себя по голове за подобную мысль. Вера была светлым и чистым в жизни его. Сердце необходимо пополнять чувствами настоящего, оно верит лишь правдивым, прочувствованным (не надуманным!) эмоциям. Хранит образы, но время стирает их медленно и остаются жалкие тени от воспоминаний.
Образ в мыслях живет вечно. Время может видоизменить его, но любовь сердца и осознания. Несопоставимы в сравнении.
Вера медленно увядала в образе своем. Он страдал от этого. Не хотел. Но бессилен был, рассудок его не познал женщины с чудесным именем Вера. Лишь хранило молодой образ Лиды в глубинах своих сердце.
Глава 13
Андрей Сергеевич вошел в тихую комнату. Все собрались в ней. Помолчать. Давно не велись никакие разговоры, старики собирались и расходились перед сном по комнатам. Доктор вел беседы с каждым в отдельности, но общих тем нем подобрать. Он встал посредине. Все пусто посмотрели на него. И оцепенение пробежалось общей судорогой. Филипп не мог унять дрожь зубов. Когда он нервничал — зубы стучали. Прикрыл рот дрожащей рукой.
Письмо. У доктора в руке было письмо. Писем в Доме не любили, одиночество научило искать надежду. А каждое письмо (их было ничтожное количество) создавало мощную волну в душе, отталкивающее одиночество, цепляясь за осколки оборванных и потертых болью эмоций, за надежду.
Андрей знал, что творилось на душе у каждого старика. Ему тяжело было.