Федор знал, что Ангелина будет в кабинете. Не думал, что так долго.
Она слышала его слова. Тихонько повернулась к старику и посмотрела в глаза. Долго.
— Вы убили его, — сказала сипло. Спокойно. Ее затошнило.
— Вы чудовище. Я знала обо всем, о каждом слове, сказанном вами. Я поняла. Сразу поняла. Вы ответите за все, жалкий человек.
Федор Петрович горько улыбнулся. Как умел.
— Я слепой жалкий старик, Ангелина. Вы сами сказали.
Женщина казалась еще некрасивее, чем прежде. Натертое лицо болело сильно. Она держалась, что есть сил.
— Зачем… Вы зачем?
— Я наказал его. Жестоко, вы думаете. Странно.
Ангелина ударила его по лицу. Перед глазами расплылось белое пятно — он забыл уже, как выглядят цвета. Все, только черный.
— Жизнь может наказывать! Жизнь! Кто вы такой?
Он ближе подвинул коляску к двери.
— Его жизнь это то, что его окружало. Я есть его жизнь. Вы были его жизнью…
Она расплакалась громко. Пыталась говорить четко, губы не слушались, глаза не слушались и тонули в слезах.
— Вы испортили всю жизнь мою. Всю мою жизнь. Я проклинаю вас.
— Спасибо вам. Большей нелепицы не слышал еще. Я и так проклятый с рождения. Но мне жаль вас. Я думал только о себе в тот момент. Андрей жив во мне, и будет жить до самого конца. Я наказал его и простил. Такой вот ценой все это далось.
— Вы ответите перед Богом, я клянусь вам!
— Мне нечего терять, женщина.
Сухо и жестоко прозвучали его слова. Ангелине стало жутко, что может навредить человеку, которому нечего терять? Ему ничего не страшно, ему все БЕЗРАЗЛИЧНО…
«Я перестала. — Она улыбнулась искренне. Оттого, что все хорошо. Мы сидели на грязном полу.
— Что перестала?
— Перестала… В общем. Я поставила себя на место.
Она все утро боролась с навязчивостью и сказала об этом сразу, как я пришел. Я не удивился, застав Ее за этим — больше удивило бы полное отсутствие умственных надуманных (именно!) нагрузок.
— С утра не могла отделаться от мыслей о Семене. Все мысли о нем. Понимаю, что глупо, но должна была с ним поговорить. Сказать все, — Она пила много воды. Когда бросила пустую бутыль в корзину, я увидел в ней телефон.
Перехватила взгляд. Смутилась:
— Я говорила с ним сегодня очень много раз. Говорю, а он кладет трубку, а я понимаю, что не все… Вот так весь день.
Наверное правильное решение — телефон в корзину — лишение себя возможности. Можно еще писать письма… Надо сказать Ей.
— Так, я же не от скуки, Федор. Не могла сдержать себя. А потом вдруг, получилось!
Я подумал — нелепо как. Снова наедине. Она говорит о Семене, я слушаю. Снова. Хочется вернуться к мысли, что нет третьего. Невозможно.
— Искренне рад. А я вот не могу. Скажи, как у тебя получилось?
Она задумалась. Вытянула ноги — солнце освещало их сквозь стекла. Я решил, что они идеальной формы.
— Самое главное, как ты это воспринимаешь — распущенность, назовем так., - да, логично моральную неустойчивость и навязчивость именовать распущенностью. Ты это ты. И все. (…у меня пропал дар речи).
— Хочешь сказать, не думаешь о Семене?
Она бессильно опустила голову на грудь. Показалось, слишком бессильно. От необдуманного движения больно ударила подбородок. Мне стало смешно. Боже, как на может перестать, если, будучи в своем возрасте, даже действия, физические действия Ее не осознанны!
В глазах появились слезы обиды.
— Не нужен мне Семен! Как ты не поймешь, это та бесконтрольная часть, которая имеет нечто невысказанное. Не могу ее сдержать. Понимаю, глупой кажусь Семену. Это не зависит от меня, пойми. Я все осознаю. Но и в этом глупого не вижу, сначала. А сказала, что перестала, потому что вдруг толчок внутри и поняла, что я — это я. Здесь. А Семен это Семен. Там. Мы встретимся вечером. Все будет как будет. Вот не знаю, отчего так… навязчиво. Нет причин.
Волосы играли под лучами. Сжать. Сжать. Сжать их!
Да, на самом деле навязчивость как паутина, нет спасения смириться и отдаться. Тогда спокойствие. В противном случае — миллионы убитых нервных клеток.