Смывая ледяной водой свежую кровь, сочащуюся тонкими струйками по рукам, я мысленно себя похвалила. Сегодня я смогла показать, что не боюсь. Осталось поработать над ещё одной проблемой, и можно смело уезжать из этого Духами забытого места. За два года пока получаю жалование, успела скопить прилично. Тратить мне было не на что. Одежду, бумагу, и разную мелочь часто приносил Мартин и никогда не брал денег. «Детей у меня нет, дай хоть тебя побалую» — постоянно твердил он, одну и ту же фразу.
Жила я здесь, в пансионе. Питалась тем же, что и больные. Конечно, из моего жалования вычиталась немалая часть, но я привыкла. По имперским меркам, работа в Ваолии, из-за сурового климата очень хорошо оплачивалась.
Месячная плата смотрительницы пятнадцать золотых, тогда как на материке платили всего семь, за такую же работу. Мне доставалось, за вычетом, только одиннадцать. Хотя съедала я вряд ли даже на золотой. Куда уходили эти деньги, даже не пыталась узнать.
Я поставила себе задачу выбраться отсюда, несмотря ни на что. Пусть медленно, но верно, я приближаюсь к своей цели.
Наложив толстый слой мази на повреждённые участки и замотав руки, больше из комнаты я не выходила. Мои обязанности — ночные дежурства, побудка и завтрак. Остальное время, сначала по указу управляющей, а после, на добровольных началах, помогала другим женщинам-смотрительцам. С появлением Мартина меня внесли в трудовую книгу и назначили жалованье. Подозреваю, что это была заслуга Мартина, а не инициатива управления, хоть он и отрицал свою причастность. За переработку мне не платили. Да и не нужно было. Я проводила время со стариками и теми, кто действительно нуждался в помощи и заботе. Если ко вторым я просто проявляла сострадание, то первые растили меня. Учили читать, писать, рассказывали историю империи.
Каждому пациенту разрешалось брать с собой средства личной гигиены и книги. Большее не допускалось правилами пансиона. Щётки и полотенца изнашивались, и на их смену выдавались одинаковые, плохого качества наборы. Вероятно, самые дешёвые из тех, что можно было купить. Но вот книги! Их хранили, берегли и передавали между собой, а уже прочитанное складывали. Так, в столовой, кроме длинных столов со скамьями, у одной стены, как раз за той, где находилась моя комната, стоял большой доверху забитый книгами стеллаж.
Вечером, после ужина в комнату постучали.
— Мартин, это ты? – да больше и некому было. Последние смотрители ушли около получаса назад. Каморка между столовой и выходом, тонкие стены, всегда держали в курсе всех посещений.
— Ты как? – открыв дверь снаружи, Мартин спросил без приветствия. Он был единственным смотрителем-мужчиной в пансионе Густа и дежурил исключительно по ночам.
— Жить буду – попыталась улыбнуться, но вышло не очень.
— Прости меня. Я сегодня совсем не буду спать. Обещаю. Не выходи из комнаты. – привычно нахмурил брови напарник.
— Что ты! Ты ведь не можешь дежурить вечно один… — договорить не успела.
— Я заснул, и твоё плечо пострадало. Наказания от Эдны можно было избежать. Так что, не спорь. Это полностью моя вина. – резко развернулся и не сказав ни слова исчез в незаметном дверном проёме. А через несколько мгновений Мартин вновь появился и протянул мне бумажный куль.
— Ужин. Ты должна поесть. — Мартин никогда не отличался красноречием. За него говорили мимика и жесты. Сейчас он немного отвернулся и смотрел, будто за мою спину – смущался.
— Спасибо. – мне оставалось только поблагодарить напарника и принять угощения. Не хотелось заставлять его чувствовать ещё большую неловкость. По себе знала, какого это. — Только.…Поставь, пожалуйста, сюда – возможности хватило указать лишь подбородком на сундук. Руки меня ещё не слушались после обезболивающей мази. Она не только притупляла боль, но и вызывала паралич. А с количеством я не поскупилась. Сказать Мартину о том, что и есть самостоятельно не могу, я постеснялась, с него станется ещё и накормить.
Мужчина протиснулся в мою комнату и положил ношу на указанное место. Развернувшись, он увидел медный таз с окровавленной водой, всё ещё стоявший на полу возле кровати. Его щёки вспыхнули моментально, а жар поднялся до кончиков ушей. «Злится» — мысленно отметила я.