— Спасибо, — беру протянутую Егором чашку с кофе. — Все время удивляюсь. Сама каждое утро варю кофе в этой самой кофеварке, но у тебя все равно вкуснее.
— Это потому, что я не указываю машине, что делать, — усмехается Егор.
— Как будто я указываю, — фыркаю.
— Нет? Ты же постоянно со всеми споришь, даже с техникой, поэтому у тебя вечно все ломается.
— Я-то все думала, что у меня энергетика плохая, а оказывается, недовольные машины мне просто мстят.
— Да, все, как всегда, просто до гениальности.
Мы смеемся, но наш смех тут же неловко обрывается. В глубине души вновь рождается болезненное ощущение того, как сильно мне будет не хватать подобных разговоров за чашечкой кофе, который уже никогда не будет вкусным и ароматным, и белые розы больше не будут любимыми.
— Ну что, готова? — нарушает затянувшееся молчание Егор, поставив пустую кружку на стол рядом с розами.
— Увидеть что нарисовала? — уточняю я и встаю, подхожу к картине. — Если честно, то нет, но… знаешь, впервые за прошедшее время я хочу узнать, что на ней нарисовано, поэтому готова.
Мы аккуратно освобождаем холст из плена бумажной упаковки и удивленно замолкаем, разглядывая картину, написанную чуть больше года назад, до сих пор живущую под сердцем, и отражающуюся в сознании яркими вспышками расплавленных образов, заключающих в себе все мои тайные мечты и надежды.
Сотни рук, приветствуя или провожая плывущий по морской глади галеон с алыми парусами, отпускают вверх тысячи разноцветных бабочек. Они взвиваются в чистое солнечное небо, кружатся вокруг матч, садятся на паруса, напоминая радужные лепестки цветов на алой воде, в зеркальной поверхности которой отразились нечеткие и расплывчатые картины, окаймленные чернотой, и проступающие из ярких складок ткани, словно отпечатки воспоминаний или эфемерные образы будущего в хрустальном шаре. На первом парусе, развевающемся на самом носу корабля, как отголосок прошлого просвечивается рука художницы, рисующая на белом холсте трехмачтовый корабль, качающийся на волнах. На двух парусах первой мачты, будто мгновения настоящего в объективе фотоаппарата запечатлены белоснежный голубь, сидящий на ажурных перилах моста и незаконченный набросок портрета мужчины, оставленный на столе. Наполненный ветром будущего верхний парус второй мачты служит естественным обрамлением для картины «Сердце. Татьяна Алфеева», на которой нарисована одинокая лодка и стоящая на ее носу пара влюбленных, держащихся за руки. И оставшиеся паруса, только начинающиеся раскрываться, дарят простор воображению и возможность придумать новую мечту, чтобы нарисовать ее, когда все спущенные паруса будут развиваться под ветром перемен.
— Нет, я не могла нарисовать это за сутки, — потрясенно качаю головой. Подхожу ближе, иногда вожу пальцем по картине, словно пытаясь повторить движения карандаша или кисти, прочувствовать детали, невидимые с первого взгляда.
— Если ты не помнишь, как и что рисовала, возможно, забылась и во времени, — предполагает Егор, разглядывающий картину с удивлением сменяющимся неприкрытым восхищением.
— Наверное подсознание сыграло со мной очередную шутку и выкинуло из памяти пару деньков.
— Это твоя лучшая работа.
— Не зря цветы принес, — соглашаюсь я и сажусь на пол, прислонясь к спинке дивана.
Егор садится рядом, я почти касаюсь плечом его руки, и мы в молчании продолжаем рассматривать картину. Прокручиваю в голове недавний разговор с Майком. Истинная мечта.
— Очень красиво… — Егор первым нарушает, установившуюся тишину. — В кино, когда хотят отделить воспоминания героев или их фантазии от основной сюжетной линии, иногда используют такие приемы, растушевывая кадры по краям, смазывая яркость красок.
— Или когда герои смотрят в воду и сквозь ее поверхность начинают проступать нечеткие образы событий прошлого…
— …или мечты настоящего о будущем. — Заканчивает мою мысль Егор. — Три составляющие жизни.
— Все начинается с того момента, когда я рисую эту картину. Это мгновение прошлого. А в настоящем я фотографирую и рисую портрет мужчины…