— Я тебя предупреждала, — со смехом говорю я, заметив, как удивленно вытягивается лицо Андрея, разглядывающего мою пустую квартиру, где из мебели лишь старое трюмо в коридоре, два стула на кухне у подоконника, служащего столом, мойка, переносная электрическая плитка и маленький холодильник. В комнате, не убранная постель из одеял на полу, мольберт и мои рисунки вдоль стен, некоторые из них повернуты обратной стороной или скручены. И чемодан в углу, на котором лежит часть одежды, в другом углу – чистая бумага, холсты и подрамники, коробки с красками, банки с кистями и карандашами.
— А обои почему ободраны на половину? — Андрей смотрит, как я ставлю чайник на плитку.
— А… Хочу разрисовать стены, вот и начала потихоньку.
— Зато мебель выносить не надо.
— Это точно.
— Можно посмотреть твои работы?
— Конечно. Только, пожалуйста, не смотри те, что за чемоданом и в зеленой папке.
— Почему?
— Потому, что я прошу.
— Логично.
Я жду пока закипит чайник, прислушиваюсь к шагам Андрея в соседней комнате, к шуршанию бумаги и холста, затем с двумя кружками чая иду в комнату. Андрей рассматривает рисунки - с лодкой и девочкой на снегу, не той, что тянет руки к солнцу, а той, что из сна, в котором тонет в белой снежной пелене.
— Спасибо, — он берет протянутую мной чашку. — А говоришь, ничего не добилась, — он непонимающе качает головой. — Ты замечательно рисуешь.
— Таких художников, как я… — Андрей не позволяет мне договорить, закрыв рот ладонью.
— Не надо, не смей так говорить. Ты унижаешь мой вкус.
— Что? — я чуть не подавилась чаем. А он горячий!
— Знаешь, я всегда считал, что обладаю хорошим, даже изысканным и утонченным художественным вкусом, а ты заявляешь, что понравившиеся мне картины рисовала посредственная любительница.
— Я такого не говорила, — широко улыбаюсь, довольная похвалой
— Но хотела, — усмехается он, ставит недопитый чай на подоконник и достает черную папку с портретами моих бывших парней. — А это кто?
— Почему тебя заинтересовали именно эти работы?
— Потому что лежат в отдельной папке. — Андрей расставляет рисунки вдоль стены.
— Это те с кем я встречалась.
— Сохранила портреты всех своих мужчин. Удивительно.
Андрей подходит ко мне, обнимает со спины, и, почти слово в слово, исключая окончание, повторяется разговор, который произошел с Майком больше полугода назад.
— Я рад, что все эти парни оказались такими придурками и не смогли покорить твое сердце, — говорит Андрей, повернув меня к себе лицом и, наклонившись, целует в губы.
Погружаясь в нежность его прикосновений, я словно растворяюсь в прозрачном синем море, превращаясь в воздушную пену, околдованную шепотом волн. Я теснее прижимаюсь к нему, но Андрей отпускает мои губы, и, обхватив ладонями мое лицо, заглядывает в глаза. Под его внимательным и серьезным взглядом мое сердце испуганно замирает, пульс замедляет биение. Андрей легонько целует меня в макушку и отстраняется.
Растерянная, обняв себя за плечи, я иду за ним, смотрю, как он надевает куртку, ботинки. Закрыв за Андреем дверь, я прислоняюсь к ней спиной, медленно сползаю вниз. Некоторое время сижу на полу, пытаясь прийти в себя, вырваться из волшебного плена морских волн. В воображении вижу, как выхожу на берег, смотрю на бушующее море, вздымающиеся фонтанами брызг, белые гребни и светлеющее вдали небо, обещающее спокойствие и умиротворение, после сильной бури. Вскакиваю на ноги, и бегу на кухню. Черный Ford Explorer все еще стоит под окном. Сажусь на подоконник, смотрю на машину стоящую под окном, на свое счастливое отражение, слушая, как безмятежно и радостно бьется сердце.
«Так почему нет?».
Я удивленно смотрю на Майка, расплывчатого и нечеткого на фоне белого кафеля.
— Потому, что он хочет мое целое сердце, а не тело.
«Кстати, очень странное желание, не находишь? Но я не о том, почему он повел себя, как средневековый джентльмен или герой южнокорейской дорамы, а о том, почему ты сказала «нет».