И как это понимать? Ведь задала же простой вопрос! Снова издевается?!
— Это загадка?
— Нет.
— Тогда объяснись. Что не так? А, хотя, нет. Чтобы ты хотел изменить в этой ночи со мной?
— Хочу, чтобы был свет, и я мог видеть твое лицо.
Включаю фонарик в телефоне и поворачиваюсь к нему. Егор улыбается. Мне безумно хочется коснуться этой улыбки, кончиками пальцев впитать ее тепло, губами – нежность.
— Так? – выдыхаю я, с трудом отведя взгляд от его губ. — Дальше, пожалуйста.
— Это все.
— Врешь.
— Конечно.
— Почему? — Свет телефона гаснет, но мы продолжаем смотреть друг другу в глаза, чувствуя прикосновения взглядов, будто между нами протянулась невидимая нить.
— Потому, что ничего уже изменить нельзя.
— Ни секундочки?
— Ничего. Так как прошлое неизменно. Словно миллион кусочков мозаики, которые с каждым прожитым мгновением складываются в единое нерушимое полотно. И как бы ты ни топал ногами, пытаясь разбить его, разломать, в бесплодной надежде собрать заново в совершенно иную картину, ты никогда не сможешь этого сделать.
— Но ведь есть будущее…
— Которое формируется из прошлого застывшего в вечной неприкосновенности…
— Или из настоящего, не смотря на то, что нарисовано на последнем кусочке мозаик, ведь можно создавать новый кусочек жизни, не оглядываясь на прошлое. И пусть продолжение будет абсолютно не связанным и нелогичным, какое это имеет значение, ведь целостность картины не будет нарушена.
— Разве художник будет рисовать дерево красками там, где карандашом был нарисован дом? — уточняет Егор.
— Нет, конечно. Приступая к работе с красками, он всего лишь наполняет цветами уже существующее полотно, образ, которого изначально живет в его фантазиях. Но тот момент, когда художник переносит картину из головы на бумагу, меняя и дополняя отдельные детали, и есть, то самое мгновение. Прикосновение карандаша к бумаге это тот самый миг настоящего, который может изменить все полотно будущего.
— Но карандаш можно стереть, а поступок никогда. Его невозможно закрасить и нарисовать заново, и беспечно думать, что ничего не изменилось. Нет, лучше оставить созданный образ рисунка (поступка) в голове и никогда не переносить на бумагу.
— Разве тогда не сойдешь с ума от бесконечного желания нарисовать его? Руки, против воли, так и будут тянуться к карандашу, и в тот момент, когда ты потеряешь над собой контроль, на салфетке, на клочке газеты, на чужой записке, ты все равно нарисуешь его, но уже изуродованный бессмысленным страхом несостоявшегося будущего.
Руки Егора обхватывают мое лицо.
— Это самая длинная прелюдия к поцелую… — шепчет Егор, касаясь моих губ своими, и все мысли, все мое существо растворяются в его прикосновениях.
Нет ничего – ни прошлого, ни будущего. Только настоящее мгновение – прекрасное и волшебное, как восхождение летнего солнца над зимней ночью. Мгновение, которое никогда не станет воспоминанием, так как я не буду хранить его в своем сердце, обещанном другому. Мгновение, которое будет жить вечно, растворившись в душе и каждой клеточке моего тела. Я никогда не стану вспоминать об этом поцелуе, просто буду жить со знанием того, что он навеки останется на моих устах.
— Некоторые образы, перенеся на бумагу, прожив и прочувствовав их, можно стереть или разорвать…
Егор замолкает, ожидая, что я договорю за него, приму решение, которое станет тем самым мгновением прошлого, что создаст наше будущее.
— ... чтобы навсегда остаться в настоящем, не меняя будущего.
И словно солнце сорвалось и рухнуло в ледяную бездну, становится так холодно и темно, когда Егор убирает руки с моих плеч.
— Еще шампанского? — спрашивает он.
— Да.
Мы снова наполняем наши стаканчики, подсвечивая телефоном.
— За что пьем? — спрашиваю я.
— За снег. — Немного помолчав, Егор произносит: – Это одна из самых странных ночей в моей жизни.
— И в моей, — я в задумчивости делаю несколько глотков. — А если бы это и, вправду, была последняя ночь в твоей жизни, ты бы хотел провести ее по-другому?