— А Майк? — Егор уже не держит меня, слушает с застывшим выражением лица, которое я не могу разгадать.
— Майк? О, в нем столько же благородства и чести, сколько в генерале. Но если генерал уже мужчина, закаленный в битвах, хотя они одного возраста с Майком, последний, все же еще юный парень, пропитанный чуждой ему ненавистью и жаждой мщения. У него безумно доброе сердце, которое просто не способно совершить злой поступок, отнять чужую жизнь, потому, что он осознает всю ее ценность. «Я тот, кто ненавидит смотреть, когда дети голодают». Или «Потом, когда все закончится, я бы хотел начать новую жизнь обычного человека. А если буду убивать мужей и отцов, как я смогу с этим жить? Я не хочу становиться убийцей». Прежде всего, меня покоряет его понимание того, что зло порождает только зло, даже если прикрывается благими намерениями. И его желание добиться правды и справедливости мирными путями, даже, если при этом ему придется умереть самому от рук противника.
— И все же? Майк или генерал?
— Оба. Просто «Во лжи» я увидела первым. И «Сквозь время» посмотрела только из-за Майка. Но... — Я прямо смотрю Егору в глаза. — Сделав однажды выбор, его уже невозможно отменить, только идти до конца, по избранному пути, пока он не закончится или не приведет к новому выбору.
— А если выбор был неправильным? Что тогда?
— Не знаю. Тогда будет очень и очень больно. — Я кусаю губы. — Но чаще всего… Выбор, сделанный в данный момент времени при данных обстоятельствах всегда правильный, всегда единственный. И даже, если ты вернешься назад и встанешь перед тем же выбором снова, именно его ты и повторишь, ведь условия для его совершения остаются неизменными. Это потом, спустя некоторое время, ты сможешь оглянуться назад, и увидеть те переменные, что на момент выбора оставались неизвестными. После, может быть больно, когда ты будешь стоять не внутри выбора – прямо перед дорогой, а над ней, и будешь видеть во всех пяти измерениях, а не в единственно возможном – с той точки обзора, в которой ты находился. И будет казаться, что ты ошибся, но ты поймешь, что должен был пройти через этот путь и через эту боль, чтобы прийти к себе настоящему.
— А если ты понимаешь, что ты не нравишься себе настоящим? Что не хочешь быть тем, кем стал? Что тогда? — Почему мне кажется, что сейчас мы говорим уже о нем?
— Тогда, оглянись назад и мысленно пройди свой путь снова, чтобы понять, совершил ли ты неправильный выбор, или сделал на нем неверные шаги. А когда поймешь, в чем именно была ошибка, сделай все, чтобы ее исправить. Именно исправить.
— А если это невозможно?
— Невозможно исправить только смерть. И здесь нет иного выбора, как принять эту ошибку, и отпустить. Смерть может породить лишь смерть. Душа, зациклившаяся на смерти, сама медленно угасает, не способная радоваться жизни и нести свет, и в итоге порождает новую смерть – свою собственную. Поэтому, единственный способ победить смерть – продолжать жить и радоваться жизни, доказывая себе и всему миру, что только жизнь имеет смысл.
— Смысл жизни – жить?
— Думаю, да. Точно, процитировать не могу… Есть множество путей, по которым ты можешь пройти, и все они бессмысленны, и ведут в никуда, но есть один путь – путь сердца. Он такой же бессмысленный, как и все остальные, но по нему идешь с радостью.
— Кастанеда?
— Да… Смерть отбирает радость жизни и направляет по ложному пути, но, ведь, однажды сбившись с истинного пути, на него всегда можно вернуться.
— Если есть силы. — Егор отпускает меня, садится рядом, облокотившись о радиаторную решетку.
— И если их нет… Не все же птицы-фениксы, способные бесконечно перерождаться и гореть, черпая силу и вдохновение внутри себя. Можно подпитываться и чужой силой или другими внешними источниками, — говорю я, садясь рядом, но так, чтобы видеть его лицо.