— Ты смотришь мультфильмы?
— Да. — Егор вполне серьезен. — И, кстати, я очень люблю мультики, в чудеса, происходящие в них, веришь больше. Наверное, потому, что изначально знаешь, что они происходят с чудесными героями. А вот киносказки не люблю, так как понимаешь, что это выдумка и не веришь ни грамма.
— Или принимаешь решение не верить. А я, наоборот, обожаю красивые сказки. В мире и так много плохих событий и людей. И, когда смотришь, как красивые и храбрые герои побеждают зло и торжествует красота и любовь, на сердце становится радостнее и светлее. Ты вдруг понимаешь, что в мире еще много людей способных мечтать об абсолютной победе добра и сказочной красоте вечной любви, а значит мир не так уж плох, и ты никогда не будешь одиноким.
— Ты идеалистка. — Он улыбается и тянет ко мне руки.
— Предпочитаю не вешать на себя ярлыков. — Я отодвигаюсь, так как уж больно хитрое выражение у него на лице. — Что?
— Дай альбом, — Егор надвигается на меня.
— Не хочу. Мой альбом. — Я прячу его за спину.
— А вот и нет — Маришкин, и я обещал его вернуть. — Егор еще ближе.
— Врешь!
— Конечно. Алия, солнышко, что ты там стоишь?
Я поворачиваюсь, ожидая увидеть Алию в дверном проеме, но… Конечно же там никого нет, а Егор воспользовавшись моментом потери контроля над ситуацией, забирает у меня альбом и тут же вскакивает.
— Ох! Вот ведь, мерзкий тип! Отдай!
— Не хочу, — Егор открывает альбом.
— Все равно там нет ничего интересного, — говорю как можно равнодушнее, стараясь незаметно подвинуться к нему.
— Неправда, я наблюдал за тобой. — Егор, разгадав мой маневр, запрыгивает на диван. — Ты водила карандашом и ластиком по бумаге… — Я встаю и хочу кинуться к нему, но Егор тут же, одним прыжком, оказывается за диваном. — Не знаю, как выглядят другие художники, когда рисуют, но ты явно была в мире своих фантазий. — Второй прыжок, и он с другой стороны дивана и снова в недосягаемости. — Ты смотрела в окно, а не на бумагу, в то время как твоя рука…
Он замолкает, видимо, увидев тот самый рисунок. Тоже останавливаюсь, так как понимаю – я не помню, что именно рисовала. Черт! Ну, что я там умудрилась изобразить, что он опять смотрит на меня своим муравьиным взглядом? И что делать? О! Лучшая защита – это нападение!
— Доволен? — зло говорю я. — Отдай!
Резко выхватываю альбом, открываю и с удивлением смотрю на картинку. Я закрасила весь лист плотными штрихами до черноты, а потом с помощью ластика высветлила силуэты двух фигур, стоящих на коленях друг напротив друга. В том, как тянутся навстречу их белые тела, как замерли их руки и лица, угадывается намерение поцелуя. Вот, черт.
— Поэтому я и хотел посмотреть, — спокойно говорит Егор, снова забирая альбом из моих ослабевших рук. — Рисовала, что называется, на подсознательном уровне?
— А, что, правда, интересно копаться в моей голове?
— А тебе нет? — Он аккуратно вырывает рисунок из альбома.
— Эй, отдай!
— Ни за что. — Егор с улыбкой прячет лист под футболку. — Можешь, конечно, попробовать отобрать, но, скорее всего, просто изомнешь и ничего больше.
— Зачем тебе?
— Красиво. Раз. И красиво. Два. И снова красиво. Три. Но... — Егор вдруг становится серьезен. Подходит ко мне почти вплотную. — Хочешь, верну?
— Да.
— Тогда, скажи, почему ты нарисовала то, чего никогда не было?
— Ты не прав, — я нахожу в себе силы посмотреть ему в глаза. Темно-карие, словно шоколад. Как легко было говорить в холодном темном салоне машины, не видя выражения его глаз и лица, и еще легче, зная, что он не видит тебя и твоих чувств. — Я нарисовала тот момент неприкосновенного прошлого, который так и не создал будущего. Намерение еще не значит действие.
— Ты ушла от прямого ответа, а значит, рисунок назад не получишь.
— Почему тебе так важен ответ? — И почему он так важен мне?
— Чтобы потом понять: я сделал неправильный выбор, или все-таки шел неверными шагами? — Егор отходит назад.