— Просто… — Я обнимаю его. — Пожалуйста, больше молча не злись. Говори со мной, кричи, если хочешь, только не держи все в себе, хорошо?
— Хорошо. — Андрей легонько целует меня в губы. — А ты поколоти меня, если мне, вдруг, снова вздумается так себя вести.
— Обещаю. — Целую его в ответ. — Может, пойдем в постель?
Глава 36. Муза.
«Сказать правду — это как зажечь спичку: она может дать вам свет, но также может поджечь весь мир вокруг вас…» - вспоминаю слова Эрики Стрэйндж*.
Спасена или сожжена?
Честно, не могу представить реакции Егора. Портреты нарисованы и пришло время платить по счетам. Черт! Звучит жутко, я даже зябко ежусь.
Почему радость от осуществления мечты превратилась в страх перед ее последствиями? Разве это нормально?!
В тысячный раз смотрю на часы. 16:47. В сотый раз подхожу к окну. Белого Land Cruiser-а Мии нет. Или Егор едет на метро? Во дворе бегают детишки, радуясь первым весенним денькам, нежному солнышку под которым тает грязный снег, обнажается темно-коричневая земля, а деревья сверкают чистой и влажной корой. Почему время идет так долго?
Возвращаюсь в комнату, рассматриваю портрет, стоящий на подоконнике. Мой портрет. Улыбаюсь до ушей, нежно провожу пальцами по красивому лицу Егора, открытой и манящей улыбке, растрепанным волосам, белым перьям облаков, осколкам ярко-синего неба, и бледному кусочку солнца в самом углу картины, прозрачные лучи которого золотыми зайчиками легли на лоб, и бриллиантовой искоркой отразились от пуговицы пиджака. Удивительно, но Егор оставил мне именно тот портрет, который я рисовала для себя, а картина, где он изображен в полный рост, падающим в облака, заняла свое место в его гостиной напротив фотографий Алены, причем смотрится так же идеально.
Пришел! Иду открывать дверь, забираю у него пакет с роллами и пирожными, отношу на кухню. Егор раздевается, проходит в комнату.
— Обещала же выставку, — разочарованно говорит он, видя, что положение картин с прошлого раза не изменилось.
— То есть, надо было все развесить и к каждой прикрепить аннотацию?
— Ну да, — широко улыбается. — Ладно, приступим. От подробных комментариев все равно не отвертишься.
— Еще чего. Художники не комментируют свое творчество. Разгадка всегда в наименовании картины, оно, как правило, написано на оборотной стороне.
— Какая ты бука сегодня. — Вздыхает Егор. И переворачивает одну картину за другой, внимательно рассматривает, читает названия. Как и Андрея, в свое время, его внимание привлекают картины, на которых изображены: одинокая дрейфующая лодочка, девочка, которая тянет руки к солнцу, и та, что пришла из снежного сна. Внимательно рассматривает те, которые я рисовала, встречаясь со вторым парнем. Они выделяются своей мрачностью. Центральная фигура – черная девушка-тень в синей балетной пачке на красном или кирпично-коричневом фоне, ассоциирующимся с огнем или кипящей лавой, танцует, изгибаясь всем телом; или сидит, пряча лицо в коленях; спит, свернувшись в позе эмбриона; или распята.
— Тебе было очень плохо? — спрашивает Егор.
Я впервые вижу эти рисунки чужими глазами. Боль и отчаяние, не находящие выхода из черного мира теней и лжи.
— Скорее я была унижена и раздавлена, абсолютно потеряна. Я не знала, как сбежать от этого мужчины, но еще меньше понимала, как вообще умудрилась с ним связаться. Он оказался не тем человеком, каким представлялся в начале наших отношений.
Егор понимающе кивает и возвращается к просмотру. Смеется, разглядывая ряд рисунков с близнецами. Вот они, совсем крошечные, в пеленках и синих кружевных чепчиках, с любопытством смотрят друг на друга. Шесть месяцев - приложены к груди матери. Год и два месяца, сидят друг напротив друга и показывают на обеих руках средний палец – рисовала по фотографии сделанной Катиным мужем. Полтора года – один тащит другого за волосы. Два года – стоят перед зеркалом и удивленно смотрят друг на друга, словно спрашивая «откуда еще двое?». Два с половиной года – милые рыжие рожицы выглядывают из-под стола. Три года – старший с любовью целует младшего в щеку. Четыре года – перемазанные шоколадом лежат на куче мягких игрушек, задрав ноги кверху.