— А это что за чудики? — спрашивает Егор, добравшись до портретов бывших парней.
— Прошлое.
— А зачем ты таскаешь его с собой?
И правда, зачем? Я недоуменно качаю головой.
— Черт его знает…
— А они милые… Первый – Спаниель. Второй – Мерзавец. Третий – Хрюша. Четвертый – Мистер Я Хороший Парень, Оказавшийся Дураком.
— Зачем оскорбляешь? — я обиженно надуваю губы.
— Неправильно, я высмеиваю то, что мне не нравится. А они мне не нравятся. — Егор с презрением закрывает папку.
— Серьезно? Ты сейчас только что обидел меня, понимаешь это?
— Нет, я указал тебе на отсутствие вкуса в выборе парней. – Невероятно! — Кстати, а портрет Андрея есть?
— Пока нет. А как бы ты его обозвал?
— Парень, Которому Повезло.
— То есть на него не распространяется мой плохой вкус?
— Почему? Я же не виноват, что ему повезло, — Егор безразлично пожимает плечами. Как это понимать? Вообще, разве можно так грубо себя вести? Что на него нашло?
— А как ты назовешь парня, чей портрет стоит на подоконнике?
— Вопрос снимается с повестки дня, так как он не твой парень.
— Выкрутился, — насмешливо качаю головой.
Егор долго рассматривает одну из моих любимых картин. Пустынный пляж, выполненный в нежных аквамариновых тонах. Следы босых ног на песке, ведущих к поржавевшей белой лестнице, выступающей из волн, а на ее перилах, словно флаг, развивается полупрозрачное голубое платье и одиноко сверкает серебряная цепочка с кулоном виде ключика.
— Когда рассталась с последним парнем?
— Да. Как догадался?
— По названию, — усмехается Егор.
Что тут скажешь? Картина называется «Под лестницей». А под ней загадка – живая или мертвая та, что оставила на перилах платье и подарок любимого?
Мое сердце взволнованно замирает. Егор приближается к стопке своих портретов, лежащих у чемодана. Он сидит ко мне спиной. Специально? Первый. Никаких изменений в языке тела. Перекладывает рядом. Третий. Десятый. Никакой реакции. Пятнадцатый. Разглядывает дольше других. Двадцать первый. Мне послышался вздох? Тридцать шестой. Почему молчит? Сорок пятый. Ведь специально молчит. Пятьдесят седьмой. Что теперь?
— Ты поэтому не хотела показывать мне свои работы? Да? — Егор поворачивается ко мне, не вставая с места.
— Да, — внимательно смотрю, пытаясь прочесть мысли, скрытые за холодным выражением лица.
— Почему?
— Дурацкий вопрос.
— Ладно, перефразирую. Ты стеснялась показать именно эти работы? Потому что нарисовала меня пятьдесят семь раз? – Посчитал!
— Так как следующим вопросом будет: «Почему ты нарисовала меня пятьдесят семь раз»? – А ведь это еще не все!
— И почему?
— А это важно?
— Да.
— Зачем тебе это?
— Я первый спросил.
— Хорошо, если потом ответишь на мой вопрос. — Егор кивает. — Ты же понял, что я рисовала не тебя, а твоих экранных героев? – Снова кивает. — Я… — Почему не могу сказать так же легко и свободно, как объяснила Андрею? — Я романтичная идиотка, мечтавшая об идеальном парне. — Как можно равнодушнее пожимаю плечами, отводя взгляд. — И понимая, что идеальных мужчин не бывает, я выбрала в качестве объекта своей любви образ Майка. Вот и все. А не хотела показывать… к сожалению, я всегда понимала, насколько глупо и наивно выгляжу, рисуя портреты известного актера, мечтая о любви несуществующего мужчины. Я бы даже сказала, что это похоже на расстройство психики, и сама, я могу принять подобное определение своего душевного состояния, но не готова к тому, чтобы другие думали обо мне так же.
— У каждого художника должна быть муза. Форнарина была музой для Рафаэля, Гала для Сальвадора Дали, Белла для Марка Шагала, Саския для Рембрандта, герцогиня Альба для Гойи, Фернанда, Марсель Умбер, Ольга и еще несколько красоток для Пикассо. Разве художник должен стыдиться того, что его вдохновляет тот или иной человек? «Сикстинская Мадонна» Рафаэля, «Даная» Рембрандта, «Девочка на воздушном Шаре» Пикассо. Знаменитые картины великих художников, на которых изображены их музы.