— Опять снились кошмары? — слышу голос Андрея, чувствую прикосновение его теплых рук к плечам, поцелуй в макушку, капли воды с мокрых волос на лице.
Прижимаюсь заплаканным лицом к его груди, обнимаю за талию.
— Да.
— В следующий раз, буди меня, не сиди одна. Хорошо? Совсем замерзла. С окна дует. — Снова целует в макушку. — Кофе будешь?
Он отпускает меня и идет в кухонную зону готовить завтрак, я закрываю ноутбук, и, прижав колени к груди, положив на них подбородок, наблюдаю за ним. Андрей выглядит бодрым и жизнерадостным. Не смотря на то, что время, которое я провожу с Егором, ни сколько не уменьшилось, он успокоился, перестал ревновать, отслеживать каждый мой шаг и взгляд, словно перестал бояться, что я влюблюсь в Егора или, наоборот. Так почему же я чувствую такое безграничное одиночество?
Глава 40. Когда растает снег
Я рисовала портрет Ю Мэй с той самой фотографии, которая стоит на столе Егора. Но моя Ю Мэй, благодаря его рассказам, получилась более светлой и жизнерадостной, с добрым и открытым взглядом и яркой улыбкой.
— Ты говорил, что глаза у Ю Мэй были печальные, — задумчиво произношу я, когда Егор возвращается в гостиную.
— Не всегда, — Он становится рядом со мной и с улыбкой смотрит на портрет. – Только, когда оставалась наедине с собой, или погружалась в свои мысли, забывая о чьем-либо присутствии, по обыкновению, она светилась улыбкой и радостью, источая удивительное тепло и силу. Удивительно, как ты сумела передать ее нежную красоту и доброту. Спасибо. — Егор благодарно, сжимает мое плечо.
— Тут не за что благодарить, ты же знаешь. Я хочу кофе. Сделаешь?
— Хорошо.
Егор уходит на кухню, а я сажусь по-турецки около стеклянной стены. Смотрю в окно, на игрушечный город под белыми кучевыми облаками, что плывут по небу, словно ватные корабли. Поймать бы такой кораблик, запрыгнуть в колючую мокрую вату, упасть на вязкое дно, раскинув руки, и смотреть, смотреть, как над тобой протекает синее небо, по которому скользят прожектора холодных солнечных лучей. Не мечтать, не плакать, не смеяться, не надеяться, не любить, ведь в ватной пустоте синего небосвода нет чувств, только бесконечное одиночество не сказанных слов и не прожитой жизни.
— Грустишь? — спрашивает Егор, протягивая мне большую чашку горячего кофе. Сам садится рядом, с такой же кружкой.
— Да, — с наслаждением делаю большой глоток. — Думаю о том, как мне будет не хватать этой стеклянной стены и твоего кофе, если ты уедешь.
— Хочешь сказать, что будешь скучать? — он внимательно смотрит на меня, взгляд недоверчиво прищурен.
— Да, но ты ведь будешь мне звонить, писать? — в моем голосе надежда, окрашенная мольбой. Только сейчас начинаю осознавать, как не хочу, чтобы он уезжал, предчувствуя, что после его отъезда мое сердце больше никогда не будет целым. Хотя, как это возможно? Ведь я подарила сердце Андрею и больше не властна над ним, только он может его разбить, а значит, Егор может увезти с собой только мою душу.
— Ты этого хочешь?
— А ты нет?
— Если ты хочешь, то постараюсь.
— Странный ответ. – Запустить в тебя кружкой?
— Я больше не хочу давать обещаний.
— Особенно тех, что не собираешься сдержать?
— Да.
Мы молчим. Мне хочется закричать, со злостью и обидой ударить кулаками в прозрачную стену, разбить мир белых облаков на стеклянные синие осколки и, подбирая по одному, разрезая пальцы и ладони в кровь, швырять в него, снова и снова. Пусть уворачивается, пусть осколки разбиваются вновь, и пол превратится в усыпанное стеклянной крошкой полотно.
— Ты все-таки хочешь уехать? Не передумал? — Егор качает головой. Я и сама чувствую, как с каждым днем в нем крепнет это желание. — Ты не вернешься?
— Не знаю. — Ставит пустую кружку рядом с моей. — Но знаю, что мне тоже этого будет не хватать. — Поворачивается ко мне лицом, улыбаясь сквозь грусть, заполнившую его взгляд. — Поразительно: иногда, общаешься с человеком годами, а когда он исчезает, даже не замечаешь этого… будто, ничего в твоей жизни не изменилось, или его на самом деле никогда не было, а иногда, даже нескольких дней достаточно, чтобы ты всю жизнь, изо дня в день, вспоминал и скучал об этом человеке.