@
Уставившись в потолок, я в сотый раз пыталась вспомнить, кто я на самом деле, притворяюсь ли, отзываясь на имя Ева, и что еще есть у людей, позабывших часть своей жизни, кроме них самих. Еще мне хотелось знать, почему я отказываюсь верить, что великан — не убийца кузнечиков, а мой муж и зовут его Артур. В голове пунктиром бежали картинки: черта — событие — точка — провал. Искаженное лицо мужчины и женские руки. Салон «скорой». Провода и жужжащий прибор. Опять провал, похожий на тоннель. И снова тот же мужчина. Я узнаю в нем великана. Он задает одни и те же вопросы. Я перестаю слышать его голос, он нелепо размахивает руками и закатывает глаза.
Меня раздевают в узком синем помещении. Строгие мужские руки режут одежду. Резкие незнакомые запахи. Коридор, похожий на лабиринт. Рядом бежит великан. Он в сотый раз называет себя Артуром и настаивает на факте нашего супружества. Я не выдерживаю и начинаю плакать. Мне не хочется называть его этим именем. Картинки плывут по реке, а я лишь сижу на берегу и читаю их.
@
Признаться честно, великан был вовсе не уродлив, а совсем наоборот — от него веяло уверенностью красивого, знающего себе цену мужчины. Странно, абсолютно чужой человек утверждает, что он мой муж! Я искала в себе хотя бы крупицы чувств к нему — не могли же они испариться. Но их не было, по крайней мере при поверхностном осмотре. А глубже копать не хотелось.
Он приходил редко, всегда ухоженный, со вкусом одетый, благоухающий дорогим парфюмом. Почему-то всегда приносил одну красную гвоздику и ставил ее в казенный кувшин. Сосчитав гвоздики, можно было бы определить количество его посещений.
Великан неловко здоровался, присаживаясь на краешек кровати, и заводил одну и ту же песню. Я отворачивалась и молча рассматривала паутинку трещин на стене. Он взрывался, обвинял врачей в неумении лечить, в грубости и невнимательности к его персоне, а меня — в нежелании войти в его положение. Он устраивал сцены. Это выглядело некрасиво и совсем не к месту. Я страдала от неловкости за него. Спасали лекарства. Большую часть суток я спала, в остальное время безучастно молчала. На то были две причины. Первая: заговорив, мне бы пришлось объясняться с этим странным типом, чего делать категорически не хотелось. Кроме того, его присутствие мешало сосредоточиваться на важных отрезках моей собственной жизни, которые чудом уцелели в памяти. Вторая и более веская причина — факт отчетливого понимания проклятого диагноза: амнезия, частичная потеря памяти, превращающая человека в овощ. Моя память теперь напоминала шахматную доску с неровными клетками — узкими белыми, наполненными давними событиями, которые я помнила до мельчайших подробностей, и черными зияющими дырами провалов.
Иногда из провала доносился нарастающий крик младенца. Когда он достигал самой высокой ноты адского звукоряда, я вспоминала, что потеряла самое важное, ради чего жила. Размазанная по кровати невыносимым звуком, я пыталась сопротивляться, но все мои потуги были безрезультатны. Плач давил на барабанные перепонки, лишая слуха и сводя с ума.
Мне было худо. И дело не в наркотиках, которые спасали на некоторое время, и уж тем более не в моей неподвижности (неподвижность можно пережить, если есть надежда обрести прежнюю жизнь) — дело в несчастье, с которым я отчаянно пыталась справиться. Казалось, если получить ответ на вопрос «за что?», придет некоторое успокоение, пусть даже это «за что?» окажется наказанием за грех… Я была готова искупить его любым способом, но что именно нужно было совершить, чтобы получить такую кару? Оставалось только предполагать, теряясь в догадках. В голове ненадолго вспыхивали незначительные фрагменты, обрываясь на самом важном… Мучил еще один важный вопрос: та женщина с места происшествия утверждала, что моя малышка попала в надежные руки… Но разве есть руки надежнее материнских? Пусть бы мне кто-нибудь ответил на этот вопрос.
Впадая в прострацию, я видела запутанную кишку коридора, подсвеченную тусклыми лампами дневного света, операционную и назойливого слащавого типа, называющего себя моим мужем. Я презирала его, не пытаясь разобраться за что.
Жизнь теряет смысл, когда исчезает любовь. У меня ее не было. Ни малейшего желания любить или быть любимой. Биологическая сторона моего существования выглядела непривлекательно и болезненно, а другой не существовало, если только ее не заменяли капельницы. Лекарства выравнивали восприятие, делая больничные будни одинаковыми и предсказуемыми. Хотелось умереть. Появилась даже зависимость от смерти. Каждое утро я ловила себя на мысли, что жду ее, как обезболивающего. Но она не торопилась.