@
Заговорила я в одно из серых больничных воскресений. Определить выходные дни можно было по колокольному звону местной церквушки и по времени раздачи завтраков. Их приносили позже обычного, добавляя к рациону какую-нибудь ерунду: большую соевую конфету или ломтик соленого огурца. Кормить приходили неразговорчивые сестры милосердия в белых накрахмаленных косынках с красными крестами. Чаще других — потная толстуха с двумя подбородками и криво обрезанной челкой. Не здороваясь, она долго молилась, опустив голову, а затем, перекрестив тарелку, принималась вталкивать в меня еду. В то воскресенье я проснулась под утро, медленно выплывая из липкого небытия. Впереди меня ждал еще один день, ничем не отличающийся от предыдущего, если только отчаянным звоном колоколов да угрюмой толстухой. Вдруг захотелось, чтобы кто-нибудь заглянул в эту палату — просто так, ни с того ни с сего, — притащив с собой запахи улицы и еще чего-нибудь… Например, большую чашку капучино с сердечком и обязательную слойку, посыпанную сахарной пудрой. Внутри поднималось приятное волнение. Я рискнула предположить, что некто обещал меня навестить, а я по обыкновению забыла. Тем лучше, пусть будет сюрприз, я согласна, лишь бы день этот закончился быстрее.
За окном кружился печальный московский снег. Мое дерево еще не до конца потеряло листья. Пожухшие и сухие, они дрожали от ветра, едва держась на тонких хилых черенках. Хлопнула форточка. Поежившись, я натянула на себя тонкое больничное одеяло. За окном разворачивался целый спектакль: порывистый, шальной ветер на мгновение прильнул к дереву и, качнув его, все же сорвал последние листья. Они поддались невидимой мелодии и понеслись вместе со снежинками, создавая разноцветные воронки. Свежая акварель растекалась по стеклу, словно чья-то незримая кисть, наполненная охрой и белилами, коснулась влажной поверхности и растеклась по ней, вовлекая в себя новые и новые оттенки.
В детстве я часто одушевляла предметы — так было легче переваривать ежедневные открытия. О них стоило рассказывать краскам, уж они-то умели выложить на бумагу незамысловатые сюжетцы…
Улыбнувшись, я дала себе слово, что, как только зима соберется покинуть окно моей палаты, я обязательно поправлюсь. С этой мыслью я задремала.
Меня разбудил запах духов, острый и горький, похожий на тот страшный день с погибшим кузнечиком, стеклянной травой и загадочной Маргаритой. Сердце застучало так быстро, что я проснулась. Передо мной, чуть склонив голову, стояла знакомая фигура. Я ее сразу узнала. Полные, на этот раз кровавые губы, накладные ресницы и… глубокое декольте узкого вечернего платья. На неестественно округлой груди сверкала брошь, сплошь усыпанная алмазами, в виде отпечатка женских губ. Вызывающий наряд довершала сбившаяся косынка сестры милосердия, отчего крест сместился набок и выглядел жалко. На вытянутых руках красотка держала поднос с двумя полными штофами и крохотными тарелочками. На одной из них серела овсянка, на другой круглым пупырчатым бочком зеленел малосольный огурчик. Набор тот еще…
Маргарита склонилась надо мной, демонстрируя содержимое декольте, и аккуратно поставила поднос на тумбочку. На шее блеснул знакомый наборный кулон.
— Твое здоровье! — Она схватила штоф и, шумно выдохнув, рывком опрокинула в себя содержимое. — Ну и чего ты раскисла? Ко всему нужно подходить философски… — Она поднесла тарелку с кашей к носу, принюхалась и разочарованно произнесла: — Фу, сопли размазанные.
Я кивнула и улыбнулась — каши здесь действительно холодные и скользкие.
— Не будешь есть — превратишься в дохлятину, мальчики любить не будут! Давай-ка открывай рот!
Я отрицательно покачала головой и крепко сжала губы.
— А за Артурчика?
Меня чуть не стошнило.
— Вот как? — Маргарита встала и свободной рукой отдернула одеяло. — О! — простонала она. — Ты исчезаешь, дорогуша!
Закрыв глаза, я отвернулась к стене. Странная женщина… Странные обстоятельства нашего знакомства, странное желание принять участие в моей судьбе. Все это вызывает подозрения — с какой стати я ей нужна? Следующий раз нужно бы спросить у нее, откуда она возникает, да еще в таком виде… У меня появилась стойкая уверенность, что брутальная красотка непременно появится еще. Неспроста это все.
Маргарита продолжала топтаться рядом с кроватью, пытаясь привлечь мое внимание. Пришлось повернуть голову. Вместо красотки надо мной склонилась пожилая медсестра.
— Евочка, золотце… пожалуйста! — Перед носом ходила алюминиевая больничная ложка, с которой стекала серая слюнявая каша. — Милосердных сегодня не будет, а я одна на отделение… — Женщина явно торопилась. — У меня… тяжелых… двое. Пожалуйста, съешь кашку!