Но я отстраняю его руку:
— Она не звонит. Артур наверняка ей сообщил… — На глаза наворачиваются слезы.
— Не нужно гадать, — настаивает доктор, — звоните сейчас же!
@
Мама появилась в больнице к вечеру. Я никогда не видела ее в таком состоянии. Она была вне себя — взгляд пылал ненавистью ко всему человечеству, не причесанная, наспех одетая и — о, ужас! — без макияжа.
— Этот gredin, мерзавец, не счел нужным сообщить о… том, что случилось с тобой! — Она заломила руки, глаза увлажнились. — Вы не приехали, и я, конечно, начала тарабанить по всем известным телефонам, но, увы.
Она присела на краешек кровати, не зная, как себя вести. Ее «высокое искусство» не предусматривало подобных situation. Я должна была понять — выключенные телефоны ее оскорбили. Решив, что у нас изменились планы и я, по обыкновению, забыла предупредить ее, рассерженная Натали на следующий же день улетела в Европу, и вот… пожалуйста… Она описала всю гамму своих переживаний, когда узнала о моем état de santé critique — критическом состоянии. Я успокаивала ее, одновременно любуясь игрой эмоций на утонченном профиле.
Мы проговорили до утра, держась за руки, словно боялись потерять друг друга. Отбросив всякие намеки, она прямо спросила меня, хорошо ли Артур ухаживает за мной, впервые за два года нашего брака назвав его по имени. Слабо улыбнувшись, я покосилась на засохшие гвоздики. Их было четыре. Она все поняла без слов. Брезгливо схватила кувшин и вылетела из палаты.
Наш диалог не касался лишь одной темы, рядом с которой семейные передряги меркли. И я была благодарна ей за внутреннюю силу, которая каким-то чудодейственным образом распространилась на меня. На тот момент эта близость стала моим спасением.
Днем я проснулась от аромата свежих роз и груш — золотисто-кремовый букет был настолько велик, что закрывал почти весь проем окна, но я все же смогла разглядеть дерево, покрытое выпавшим за ночь снегом. Идиллическая картинка напоминала предсвадебные приготовления невесты.
На тумбочке выросла горка фруктов, а рядом, на кружевной салфетке, трогательно притулилась китайская чашечка с серебряной ручкой на резном фарфоровом блюдце. Теперь я не была одинока, наоборот — необходима. Неужели обязательно стать несчастной, чтобы ощутить свою значимость и нужность? Почувствовав свое особое положение в жизни прекрасной Натали, я перестала хандрить. Мир вернул былую красоту, собравшись из разрозненных пазлов в единую картинку. Правда, в нем не было места лишь одному герою.
@
Она вошла в палату с двумя типами в зеленых бумажных халатах. Доктора задали короткие вопросы и, многозначительно переглянувшись, удалились. А она уже говорила с кем-то по телефону, перечисляя названия «чудодейственных» снадобий, которые должны поставить меня на ноги. Совсем как дирижер гигантского разноголосого хора, она раздавала указания, требовала и звонила, звонила, переворачивая с ног на голову мой скудный больничный быт. К полудню к нам потянулись курьеры с кульками лекарств и приспособлений, а затем массажисты, ортопеды, узкие специалисты и даже настоящий экстрасенс. Последний долго кружил вокруг меня, размахивая руками и бормоча себе под нос нечто похожее на заклинания. Леди По подолгу разговаривала с каждым из них, записывая длинные назначения, и опять звонила…
К вечеру следующего дня ее телефон раскалился до температуры кипения, только на этот раз от входящих. Звонили оттуда, где необходимость ее присутствия обусловливала обязательства перед «высоким искусством», подтвержденные многочисленными пунктами в некоем контракте. «Высокое искусство» не прощало пренебрежительного отношения. Оно могло отомстить, поставив жирный крест на renommée. Леди По начала раздражаться, отвечая на звонки коротко и сухо, путая значения прилагательных, сбиваясь с мысли и искоса поглядывая в мою сторону. Плохой знак.
В раннем детстве я уверенно называла мамой бабушку, а будучи подростком, страшно обижалась, считая мамину одержимость работой невнимательностью и даже холодностью к нам… У нас не было взаимопонимания и тепла, не было всего того, что естественно в отношениях любой матери и ребенка. Мама парила в «высоком искусстве», обладая поистине энциклопедическими знаниями в той области, где не было места «слащавому сюсюканью», пусть это даже и единственный ребенок. Иногда мне казалось, что я мешаю ей своим существованием, например, задавая «глупые вопросы» или отказываясь заниматься музыкой, уроки которой ненавидела всей душой. Она отстранялась — презрительно хмурилась исподлобья, уходила в спальню, запиралась на ключ, и выманить ее оттуда не представлялось никакой возможности. Ее отчужденность рождала чувство вселенской вины и страха потерять ее. Тогда я забивалась в любой свободный угол и начинала рисовать, а если такого угла не находилось, я, как улитка, пряталась в свой мир, и вытащить меня оттуда могла только бабушка.