ГЛАВА 26
Врушка
Город небоскребов пылал радужными огнями, отражаясь пастельными пятнами в океане. Девятичасовой перелет сделал свое дело — сначала вымотал нервы, а потом заставил принять неизбежную химию, и я провалилась в тяжелый семичасовой сон. Больше часа находиться в воздухе я не могла. Шестьдесят минут — рубеж между обычным состоянием и началом панических атак, выраженных в приступах удушья и ощущении чужого тела. За этим рубежом внутри начинает что-то меняться, разламываясь на три составляющие: тело, сознание и страх. Мое спасение заключалось в золотистой капсуле, упакованной в металлический цилиндр, похожий на тюбик герленовской помады; стоимость капсулы была как раз соразмерна стоимости маленького этюда, написанного на последнем пленэре. Июльский полевой сплин и безвредная бабочка, повешенная на сухой ветке чертополоха, — панацея от страха быть задушенной неизвестно кем. Слава Асклепию… Люди, сами того не понимая, любят смерть больше, чем жизнь, и платят за нее самую высокую цену.
Papillons de mort безболезненно перенесла меня в Китай, подарив городской ландшафт, похожий на фантастический триллер, и двоедушие, возведенное в философию. Азия — другое измерение, похожее на виртуальность, бесконечная история призраков в зыбучих песках времени…
Я чувствовала себя счастливой — у меня был новый день, новое небо и океан. Состояние эйфории подтачивал маленький беспомощный червячок, который засел глубоко в сознании и робко задавал противные вопросы: почему мы не вместе и что произойдет, если взять билет и неожиданно нагрянуть к нему? И что держит его? Семья? Женщина? Нет, это исключено. Он был искренен, чист и спокоен. Мужское спокойствие — первый признак свободы. Но тогда что все-таки его держит? Ответа не было, и от этого рыбьего молчания становилось тошно. Нереальность происходящего между нами рождала страх перед безумием, которого, казалось, не миновать.
@
В аэропорту меня встречала небольшая китайская делегация с традиционными азиатскими улыбками, церемонно подчеркивающими значимость гостя. С непривычки восточное гостеприимство воспринимается раболепием, вызывая раздражение. Я не люблю рабов. С рабами страшно и… никакого содружества. Сославшись на тяжелый полет, я отказалась от ужина и попросилась в отель.
Через два часа я валялась на широченной кровати в спальне со стеклянным полом и зеркальным потолком. С некоторых пор зеркала внушали мне подозрения, поэтому, выключив верхний свет, я любовалась медленным танцем зубастых бирюзовых волн, представляя себя скромной ракушкой, вынашивающей жемчужину. Ничегонеделание дало результат, на который не приходилось рассчитывать, — я уснула полноценным здоровым сном.
@
Проснувшись под утро, я открыла свой лэптоп, и он тут же моргнул бледным экраном, а затем, выкинув горку почтового спама, и вовсе погас, экономя зарядку. Палец непроизвольно коснулся главной клавиши, и экран вновь ожил, услужливо предлагая музыкальный плейлист. Включив первую попавшуюся композицию, я зашла на его страницу. Огонек пылал красной точкой — большая рыжая Обезьяна мирно спала. Иногда от тишины в Сети можно оглохнуть…
Я всегда точно знала, когда он придет, хотя раньше не могла похвастаться особой интуицией. С ним все стало по-другому. С первого дня нашего знакомства внутри родилось нечто похожее на теплый комок, который то взлетал к самому горлу, то ухал вниз с космической скоростью. Отчасти это состояние напоминало дурацкие панические расстройства, но в нем было больше возбуждения, чем страха. Андрей приходил и долго стоял за «дверью», а потом резко открывал ее, замирая на пороге… Я с восторгом бросалась к нему, чтобы повиснуть на шее, шепча на ухо ничего не значащие новости горячими влажными губами… На самом деле нам не было никакого дела до новостей. Мы оба несли чушь, перебивая друг друга, забывая, с чего начали, мы путались, смеялись, а потом замолкали. И тогда приходило ощущение неизбежной потери, и теплый комок, холодея, превращался в камень. Мне нужно было совсем немного — просыпаться с человеком, которого я выбрала.