– Маша не должна в этом завтра участвовать.
– То есть она здесь не потому, что нужна для захвата Ключа? – после паузы уточнил мальчик.
Я молча кивнул, не желая больше говорить на эту тему. Когда все согласились, начал вводить их в курс плана, который придумал очень давно. Мечтал его осуществить, но в итоге оттягивал неизбежный конец.
Глава 21. Малодушное согласие
Прибор измерения пульса тихо гудит на заднем плане. Он совсем не заглушает резких вздохов, которые время от времени сопровождают всхлипы. Тонкие пальцы с силой сжимают белоснежные простыни, а затем неожиданно отпускают, чтобы тут же схватить снова. От этих судорожных движений капельница болтается, и я с силой держу ее, чтобы не упала. Предпочитаю смотреть на металлический держатель, а не на маму.
– Ма…
Ее шепот, почти что стон, заставляет резко вздрогнуть всем телом и все же посмотреть в глаза. Она постарела за последний месяц, от ее красоты не осталось ничего. Бледная, тонкая, словно бумага, кожа, красная возле глаз. Губы, искусанные в кровь, бледные и дрожат, она вся дрожит. Тело до такой степени исхудало после химии, что видно не только ключицы, но и плечевые кости. Больничная рубашка сползла с плеч, покрытых следами синяков от пальцев – их оставил доктор и медсестра, когда откачивали ее после остановки сердца.
– Ма… – снова шепчет она, слабо протягивая ко мне руку.
Моя рука слегка дрожит, но, наперёд зная, что будет дальше, протягиваю ей руку. Хватает ее, не сильно, силы у нее уже нет, но сжимает так, как будто я ее спасительная соломинка. Смотрит мне в глаза, сжав зубы и кривясь от боли.
– Маш, помоги! – не просит, а требует, почти умоляет, затем морщится, больно сжав мою руку. Ногти вонзаются в мою кожу, хрустят суставы, когда я со всхлипом накрываю ее руку второй и пытаюсь отодрать.
Вырваться получается не сразу, прижимаю руку к груди, пока даже шевелить ею больно. Мама сдавленно вздыхает, снова сжимает простынь, комкает ее, но смотреть на меня не перестает. Из красных и измученных глаз с лопнувшими капиллярами текут по щекам слёзы, скатываясь за шиворот.
– Я позову врача, – шепчу перепугано. Мы обе знаем, что это всего лишь повод покинуть палату, бросить ее.
– Ммм… – стонет и снова тянет ко мне руку, но в этот раз я не пытаюсь взять ее. Поэтому она хватается за ручку кровати и сжимает так сильно, что краснеют костяшки пальцев.
Смотрю на нее, уже сорвавшись на ноги, но не могу сдвинуться с места. Сжав зубы, она коротко кивает на прибор, который впрыскивает ей дозу обезболивающего в определенное время. Я знаю, что она хочет, и даже смотрю на отверстие для ключа, который позволяет поменять дозу. Ключ у меня в кармане, я стащила его ещё днем ранее, но так и не рассказала никому об этом.
– Пож… – просит она, и на ее измождённом лице блестят слёзы.
Ее скулы напряжены, зубы с силой сжаты, а губы дрожат. Взгляд полный боли и усталости, она готова уйти. Она молит, чтобы я дала ей уйти, закончила ее страдания. Перевожу взгляд на ее изможденное тело, запускаю руку в карман, достаю оттуда ключ и смотрю на него. Рука дрожит, я перевожу взгляд на маму. Она заметила ключ и словно смирилась. Ее тело расслабилось, голова откинулась на подушку, и она перевела взгляд на прибор, ожидая, когда я прерву её мучения. Я ведь послушная девочка, да? Внутри бушует зверь, он разрывает от страха, печали и ужаса от одной мысли, что я ее потеряю. Она снова смотрит на меня, заметив, что я остаюсь стоять на месте. Жалость заполняет душу, от ее боли, страданий и собственной беспомощности подкашиваются ноги. Чуть не падаю на аппарат, но вовремя беру себя в руки. Ее взгляд умоляет, она тянет ко мне руку, а по впалым щекам стекают слёзы тонким ручейком.
– Маш…– умоляет она, а затем срывается на крик, когда я разворачиваюсь и бегу неважно куда, лишь бы подальше отсюда.
Я не смогла стать убийцей, даже для того, чтобы прекратить ее страдания.
– Маша, что случилось? – кричит мне в спину медсестра, но я несусь прочь, не разбирая дороги.
Проношусь по лестнице вниз, задыхаясь и тщетно хватая воздух ртом. Однако внизу меня пытаются остановить какие-то люди.
– Сюда нельзя! – кричит на меня санитар, за спиной которого быстро катят каталку сразу четверо в белых халатах.
Мне плевать, что он там говорит, огибаю его и пробегаю мимо, не замечая ничего вокруг. Уже на улице падаю на колени и кричу, что есть духу, чтобы выплеснуть всю боль и отчаянье. Становится легче, но лишь на короткий миг. Меня шатает, а отчаянье и страх сменяются решительностью. Достаю телефон мамы, набираю номер под названием «Любимый».