– Со стиранием памяти двадцать четвертого ты хорошо придумала, особенно для нее, – Венера кивнула на Катю, — это куда лучший вариант, чем смерть.
– Вас устраивает такой расклад? – хрипло уточнила.
– Нет, – подал голос Саша и зло посмотрел на меня.
– Так будет лучше, – мягко произнесла я, пытаясь не провоцировать новый скандал, но тщетно.
– Почему ты за меня решаешь, как будет лучше?! – прорычал он. – Я хочу помнить тебя… и их, даже этого, – он с неприязнью кивнул на спортсмена. – Ты же хочешь лишить меня воспоминаний!
Не нашлась, что ответить, я и так еле сдерживала себя. Кровь из носа снова хлынула, попыталась его зажать, мне осталось только поставить точку в этой истории. Конец уже готов. Саша прижимает к моему носу свой шарфик, нахмурившись и не сводя с меня взгляда. Перед глазами все плывёт, но его очертания видны. Нужно закончить, дописать, пока ещё могу. Тянусь к блокноту, но кашель заставляет почти лечь на стол, сотрясаясь в затяжном кашле.
– Маш, чёрт! – Саша поднимает меня со стола, позволяет облокотиться на себя.
– У нее кровь, она сейчас подохнет, – кривится Венера.
– Останови официанта, нельзя, чтобы он поднял шум, – командует ей Убивашка, тоже поднявшись.
– Уже, он в отключке, менеджер тоже, – спокойно отвечает она.
– Маш, держись, не закрывай глаза, – раздаётся голос Саши где-то рядом, когда я моргаю, пытаясь не отключиться. Кровь стекает по моему лицу, подбородку, шее.
– Дописывай, а то все это будет бессмысленно, – Александр сжимает мою руку, помогает найти нужное место, и я трачу последние усилия, чтобы написать последнее предложение.
«Каждый из них вернулся в свой мир, в двадцать второе марта, чтобы изменить свою судьбу и пути их на этом навсегда разошлись».
Последняя фраза, последняя точка, конец. Я закончила историю, и конец в ней хороший, маме бы понравилась. Мне кажется, я даже вижу ее теплую улыбку, прикрыв глаза, но сразу их распахиваю. Встречаюсь взглядом с красивыми глазами Саши, улыбаюсь ему, и все пропадает в холодной мгле.
Глава 26. Последнее 23 марта
Моё двадцать второе марта началось поздно. Накануне двадцать первого я засиделась допоздна во власти вдохновения и легла рано утром, чтобы через пятнадцать минут подняться и пойти на работу. Весь день зевала и мечтала о кровати, а когда после работы села в вагоне метро, почти сразу уснула. Так что моё двадцать второе марта начало без пятнадцати полночь и сначала я даже не поняла, где нахожусь. Визг тормозов, давящий на уши, объявление диктора «Каменная Горка» и что станция конечная и я на уровне инстинктов подрываюсь с места, чтобы застыть в растерянности.
Все как будто было сном. Сном? Очень долгим сном. Может даже кошмаром…
Вагон останавливается, закончив торможение, я чуть не падаю на бомжа, что спит на противоположней лавке. Срываюсь к открывшейся двери, по инерции прохожу еще несколько шагов, и останавливаюсь посреди станции. Людей немного, как бывает на конечной, часы на перроне высвечивают без пятнадцати полночь. Я судорожно хлопаю себя по карманам и затем нахожу раскладушку мамы. Как будто целую вечность ее не видела, почему-то улыбаюсь, открываю ее, смотрю на дату и затем вздрагиваю, когда вижу там двадцать второе. На меня смотрят как на дуру, прикрываю рот рукой и от радости, что действительно получилось вырваться из петли. Целую вечность было только двадцать третье, а теперь наконец-то другая дата!
Оглядываюсь по сторонам, хочу разделить свою радость, но рядом никого. Их здесь нет, Саши нет. Моя улыбка тает, радость улетучивается и чувство такое, что я потеряла что-то очень важное, часть себя. Трясу головой, как будто это поможет не думать об этом. Роюсь в сумке, там должен быть блокнот, я помню, что он там был, но его нет. Забыла дома? Или он исчез, потому что я закончила историю? Саша ведь не исчез? Он в своем мире и живой? Знаю, если бы прямо сказала, что перенесу его в свой мир, но он там не проживет и дня, все равно бы пошел со мной. Тот их взгляд, что у Кати, что в Саши... Они хотели умереть, только бы петля закончилась. Я пообещала им забвение, но что, если этого мало?
Мелкие дорожки слёз потекли по щекам, я вытерла их и приказала себе не думать об этом. Не сейчас, впереди двадцать третье и в этот раз я должна его пережить, а двадцать четвертого… Двадцать четвертого я все забуду. Может даже к лучшему?
Дальше все было в тумане, по инерции, я куда-то двигалась, ехала. Меня сморил сон без сновидений и слёзы, которые я не прятала. Люди крутили пальцем у виска, кто-то спрашивал не плохо ли мне, но я только махала головой. Мне было плохо, но я хотела признаться в этом даже себе.