- Ты идешь? – почти лениво уточняет Восьмая. Она и так знает ответ, потому нагло ухмыляется.
- Сейчас приду, - бросаю ей быстро обернувшись к двери.
- Ну удачи тебе, вдруг в этот раз она промычит «спасибо», - снисходительно бросает, уходя первой.
На экране возле двери высвечиваются жизненные показатели, пульс зашкаливает, и судя по активности мозга Четвертая опять пишет. Выдыхаю, все же закрытая дверь стала для нее стрессом и только ее единственное увлечение успокаивает ее. Провожу допуском по панели, панель мигает красным затем становится зеленой, и дверь открывается.
Маленькая комната с мягкими стенами мне всегда казалась очень душной и по своему жуткой. Даже рисунок во всю стену с морским пейзажем, сделанный обычной детской гуашью, не особо изменил впечатление от этой камеры. Кровать в углу привинчена к полу, стол и стул, изрисованые мелками и карандашами, тоже. Карандаши и листы с рисунками валяются на полу, ее нельзя назвать аккуратной и прилежной. Да и «рисунками» ее непонятные цветные пятна назвать нельзя, всего лишь мазня которая ее успокаивает. Учитывая, как поджарился ее мозг двенадцать лет назад даже то, что она может держать в руках карандаш и рисовать - чудо. Ее рисунки кажутся бессмысленными, но для нее они важны настолько, что она прячет их под подушкой и никому не показывает. Никому кроме меня. Все же это я принес ей карандаши и бумагу, а затем и тетради с ручками.
Вообще-то по словам Ковалева ничего этого приносить ей нельзя, ведь она пациент, подопытная, которую бравые доктора компании изучают вот уже много лет. За людей таких «пациентов» воспринимают разве что номинально, чаще всего мы просто «объект два», объект четые» и так далее. Так легче эмоционально дистанцироваться, особенно если учитывать, что с этими «объектами» делают. Мне кажется, я и сам свыкся со своим номером, почти забыв собственное имя. Я тоже объект, как и Венера, несколько лет назад мы с ней тоже были в похожих камерах, только в отделении «буйных», где условия куда хуже. Мы были там с самого момента как нас поймали, пока главные в компании не посчитали, что мы будем достаточно полезнымы для иных целей. Компания всегда найдет средства как мотивировать даже своих пленных выполнять ее приказы.
Ручка скрипит, шурша по бумаге. Обычно Четвертая в это время спит, но сейчас вся в работе. Осторожно подхожу к ней, наблюдая как взлохмаченные ее волосы, а пряди выбились из косы, что я ей позавчера завязал. Даже не причесали, она хоть ела? Бросаю взгляд на стол, на нем поднос для еды, которую конечно же она не ела.
- Привет, - мягко здороваюсь, нагнувшись к ней.
Четвертая вздрагивает, отрывает взгляд от тетради и смотрит на меня испуганными глазами, при этом закрывая руками то, что она считает своей драгоценностью – тетрадь со своими записями. На бледном лице большие синяки под глазами, следствиее периодических бессонниц, как и пересохшие обкусанные почти до крови губы. За то причина появления на ее левой щеке большого синяка мне непонятна.
- Малышка, кто это сделал с тобой? – спрашиваю, пытаясь коснуться синяка, но она отстраняется, прячет глаза.
Пару мгновений смотрит перед собой, а затем снова сжимает ручку. Мельком смотрю на тетрадь. Эту я принес в прошлый раз, толстая, на сто двадцать страниц, но она уже почти полностью исписала. Причем почерк у нее такой, что, кажется, там написана полнейшая белиберда. Я пару раз пытался прочитать, но так и не смог. Достаю новую тетрадь и кладу ее рядом со старой, пытаясь привлечь ее внимание.
- Плохой человек снова приходил? – спрашиваю тихо, опускаясь на корточки возле нее, при этом крепко сжав край стола одной рукой.
Конечно же она не отвечает, продолжая писать, только слегка бормочет что-то. Конечно, он приходил, иначе бы она так сильно не переполошилась.
- Смотри, что я тебе принес, - мягко улыбаюсь ей, хотя все внутри клокочет от ярости. Подсовываю тетрадь ближе, пока она не касается руки Четвертой. Она вздрагивает и повторяет единственное слово, которое ещё может говорить:
- Рука! Ру-ка! Ру-ка!
Голос у нее надрывный, скрипучий, но совершенно детский. В голосе мольба, в уголках глаз слёзы. Шумно втягиваю в себя воздух, при ней нельзя показывать негативных эмоций – испугаю.
- Не волнуйся, не волнуйся, - повторяю монотонно успокаивающе. – Больше он не придёт, я обещаю.
Провожу рукой по ее волосам, они сальные и грязные, но мне плевать, главное, что это ее успокаивает. Она отворачивается к тетради, снова берется за ручку и ее шуршание по бумаге заполоняет комнату.
- Я ещё зайду, - обещаю ей, хотя она уже и не слышит.
Закрыв дверь, я пару мгновений стою перед ней опустив голову. Мне нужно справится с гневом, иначе мне придётся убить человека, которого убивать нельзя. Вдох, выдох… Все, пора. Как бы мне хотелось отстрачивать встречу с начальством, все же придется с ним увидеться.