Такое чувство, что мне надо выпить что-то крепкое, может даже пойти по стопам вчерашней себя и смешать убойную отвертку из водки и вина. Мысль, напиться и вырубиться до двадцать четвертого, невообразимо соблазнительна, как легкий выход из ситуации.
Постучала пальцем по обложке блокнота, не зря же я его вытащила, надо что-то записать. Покосилась на спортсмена, тот сидит с прикрытыми глазами. Первый раз, встретившись с ним взглядом, я испугалась, будто в глаза самой смерти посмотрела – дикие, полные холода и ярости карие глаза. У меня до сих пор на затылке волосы дыбом стоят. Приглаживаю голову, выгляжу точно кошмарно. Порывшись в сумке, нашла резинку для волос и собрала их в маленький пучок на затылке. Лучше выглядеть от этого не буду, но чувствовать точно. Чуть отвернувшись к окну, наблюдая за спортсменом краем глаза, все же открыла свой драгоценный блокнот. Пальцы, до сих пор онемевшие, плохо слушаются, листая исписанные страницы.
Вот мой набросок дистрофика, его описание, имя и дополнительная черта – смелый, которую я хотела дополнить, но не успела. Я не писала этого даже во вчерашней версии сегодня! Что, чёрт побери, здесь творится? Вот теперь все снова смахивает на странный и запутанный сон. Может, я лежу где-то в коме, оттого и сны такие длинные? Если так, то как объяснить, что я все чувствую, начиная от сквозняка от окна, до мурашек, проходящих волнами по телу? Касаюсь пальцами стекла, оно на ощупь холодное, настоящее. Кажется, если я буду думать об этом ещё немного, то окончательно сойду с ума. Хотела спрятать блокнот в сумку, но не смогла, будто бы что-то мешало. Сжала ручку крепче, перевернула страницу на свободную и подняла взгляд на спортсмена. Он не делает вид, что спит, наоборот, смотрит в окно, засунув руки в карманы штанов. Его корявый портрет занимает у меня пару минут, чуть меньше описание, но с чертами характера медлю, прикусив губу. Что-то есть в нем такое страшное, что заставляет меня дрожать от одной встречи с его взглядом. Нерешительно, словно пересилив себя, вывожу характеристику этому персонажу, поместившуюся в единственное, но ёмкое слово: «Убийца».
Вздрагиваю, когда с грохотом открываются раздвижные двери, в этот раз из рук вываливается ручка. Бабулька с удивительной прыткостью поднимает ее быстрее меня и вместо того, чтобы отдать, садится на противоположное сиденье. Замираю, замечая, что она пытается рассмотреть, что написано у меня в блокноте. Закрываю блокнот, прячу его обратно в сумку и только затем тяну руку за ручкой.
– Спасибо, – бормочу, выхватывая своё перо и также пряча в сумку.
Сумку задвигаю себе за спину и, сжав губы в полосу, отворачиваюсь к окну, намекая, что разговаривать нам не о чем.
– Послушай, девочка, мы не встречались с тобой раньше? – кряхтит бабушка, добродушно улыбаясь.
Поворачиваюсь в ее сторону, чтобы взглянуть выше ее головы, на спортсмена. Тот смотрит на нас, очень так неодобрительно смотрит, но ничего не делает.
– Я-то старая, всего и не упомню, а ты молодая, должна помнить, – продолжила бабуля, довольно натурально поскрипывая вставной челюстью.
– Нет, бабушка, я вас не знаю, – улыбаюсь натянуто, попутно стараясь запихнуть в уши наушники.
– Да? – неуверенно переспросила бабулька, а затем пробубнила. – Как так, я была уверена… Может, внучка Кузьминичны?
Смотрю только в плеер, выбираю песню, которая въелась в память своим припевом: группа «Нервы» – «Зажигалки». Ещё бы она не запомнилась, под нее я второй раз умерла. Закрываю глаза под первые же аккорды и, легонько притопывая ногой в такт музыке, на удивление быстро успокаиваюсь. Песня заканчивается, резко открываю глаза, чувствуя мерзкий запах. Дергаюсь назад, потому что бабулька нависает надо мной, всего в нескольких сантиметрах, почти впритык. Что она собиралась сделать? Испуг медленно исчезает, стоит мне вспомнить, что страшнее смерти меня ничего не ждет.
– А что ты там слушаешь? – задает неуместный вопрос бабулька с довольно дикой улыбкой. – Дашь послушать?
– Бабуля, а не могли бы вы пересесть, – набравшись всей наглости, на которую способна, отвечаю странной старухе, – от вас перегаром так и несет.
Бабулька открыла было рот, но я с отвращением скривилась и даже картинно закрыла лицо ладошкой. Со стороны спортсмена послышался откровенный хохот, и разъярённая бабуля решила, что на него выпустить весь гнев от моих слов куда проще, чем на мне. Она повернулась и, причитая, что молодежь нынче невоспитанная, вернулась к хохочущему спортсмену. Они обменялись фразами, а я отвернулась к окну, делая вид, что потеряла к ним интерес. Остальную часть дороги я наблюдала за ними сквозь прикрытые веки, пока странная парочка не вышла на своей станции. Хотя даже это они сделали по-особенному. Бабуля шла впереди и перед дверями остановилась.