— И этими граблями нападавший вас поранил?
— Да, он прямо сзади, вывернутой рукой несколько раз попытался ударить меня прямо по лицу. Я уворачивалась, но один раз он все-таки расцарапал мне щеку. Потом он чуть-чуть ослабил левую руку, которой держал, и я выскользнула. Он попытался снова меня поймать, но получилось — только толкнул, я там упала на какую-то клумбу, не знаю уж, как успела вскочить. Обратно к калитке бежать я не могла, он был там, поэтому я, даже не оглядываясь, побежала мимо беседки через какие-то клумбы.
— То есть нападавшего вы не видели?
— Нет.
— Но вы говорите о нем как о мужчине, могла это быть женщина или подросток?
— Я видела руки в черных кожаных перчатках. Руки были большие, мужские, и держал он меня вначале очень крепко, как сильный здоровый мужчина. Еще перчатки у него были странно заправлены в рукава кожаной куртки и манжеты застегнуты.
— Он ничего не сказал?
— Ничего. Только сопел. Наверное, он не очень высокий, я чувствовала его сопение совсем чуть-чуть сверху. Значит, он, может быть, на десять сантиметров выше меня, может, на пять, не больше.
— Вы не кричали, не звали на помощь?
— Нет, по-моему, если бы я закричала, он бы меня убил.
— И разглядеть, кто лежал в беседке, вы тоже уже не смогли, так?
— Так. Когда он напал, он оттащил меня немного назад, и даже ног в беседке уже видеть не могла, а потом я побежала, глядя только вперед. Там стояли редкие тонкие, наверное молодые, деревья, я проскочила между ними и уперлась в заднюю стену сада. Мне казалось, что он гонится, у меня так колотилось сердце, я не знала, что делать дальше. Я просто пошла, ощупывая забор, и наткнулась на еще одну открытую калитку. Выскочила, думала, попаду уже на улицу. Еще мелькнула мысль: зачем такая охрана на въезде, если можно просто зайти с улицы через калитку. Но за забором Герасимовой оказался еще один забор — бетонный. Я побежала вдоль него, хотела добраться до тех ворот, через которые пришла, позвать на помощь охрану. Но потом увидела дыру — бетонные плиты в одном месте разошлись настолько, что можно было между ними пролезть. И я выскочила наружу, увидела трассу, фары машин. Тут я первый раз оглянулась, сзади никого не было, но у меня уже не осталось никаких сил. Я вышла на обочину, остановила машину и попросила отвезти меня в город.
— Но когда вы оказались вне опасности, почему вы тут же не позвонили в милицию? — искренне удивился Юрий Петрович.
— Не знаю. — Пухова смотрела на него широко открытыми глазами, беспомощно, словно сама не понимала, как можно было рыть себе яму собственными руками. — От страха я вообще ни о чем не могла думать. Мне так хотелось, чтобы все это оказалось дурным сном… Совершенно механически я не поехала домой, а пошла к подруге, наверное, хотела отдышаться, успокоиться и обо всем спокойно подумать. Но в новостях сказали, что Герасимову убили, и тут я совсем потеряла голову. Хотела уже бежать в милицию, а они меня опередили. Если бы я позвонила…
История сослагательного наклонения не терпит, подумал Юрий Петрович. Но если бы она позвонила, возможно, следователь более благосклонно отнесся бы к ее рассказу, по крайней мере, взялся бы отработать таинственного нападавшего. Пуховой о том, что версия с присутствием третьего, неизвестного, лица не рассматривается следствием даже как запасная, Гордеев решил не говорить. Он спросил:
— Ознакомил ли вас следователь с актами экспертиз?
— Да. Моя кровь на граблях, но я вам объяснила, откуда она взялась, кровь Герасимовой на моем плаще — наверное, тот, кто на меня напал, испачкал и плащ, мои отпечатки на камне. Он мне не верит, но я спросила: какой мне смысл был убивать Герасимову, зачем я ее убила? Он Не знает, и я не знаю, никто не знает. Разве на суде поверят в убийство без причины?
— Дегтярев уже знает причину.
— Правда?
Она совершенно точно не испугалась, Юрий Петрович очень внимательно следил за ее лицом. Она не испугалась, что тайное стало явным. Она была удивлена, ей было любопытно…
А Дегтярев-то был уверен, что Герасимова рассказала Пуховой о том, что ФСБ использовало Влада в качестве осведомителя, что Пухова от этой новости пришла в бешенство и выместила свое бешенство на Герасимовой как представителе бездушной власти, убившей ее сына. Но с Пуховой Дегтярев об этом еще не говорил, заявление Чистякова прозвучало уже после того, как первый допрос закончился. А второго допроса, скорее всего, не будет до завтра.