Рен звал меня храбрым, порой я таким был, но путешествия, пребывание в прошлом, настоящем и будущем беспокоили меня. Я думал, что Ана как я, но, может, сила богини давала ей больше знаний. Когда-нибудь я наберусь храбрости и спрошу об этом.
— Что дальше? — спросил я, когда мы закончили.
Она сверилась со списком.
— Тут говорится, убрать после боя с Локешем и помочь байга. И Кадам рядом дописал: «Скажи Кишану, что это бой с карамелью», — Анамика нахмурилась. — Что он имел в виду?
Я рассмеялся.
— Это твердые конфеты. Так это мы все убрали. Кадам говорил, что все загадочным образом пропал. Он решил, что это сделал Локеш, — я вдохнул и продолжил. — Видимо, в этот раз главный — я. Нужно все рассчитать, чтобы не врезаться в себя.
Я перенес нас из пещеры, и мы замерли на краю густого леса байга и смотрели, как разгневанный Локеш покидает здание. Если Ана и была поражена колесам, свету или современным технологиям, она не показала этого. Она не терялась из-за этого.
Мы пошли дальше. Раненых людей, служивших Локешу, отправили к городу неподалеку. Анамика не хотела им сильно помогать. Байга она исцелила, и они шли за ней, как верные слуги, говорили о богине, что спасла их, и помогали разгребать завалы в поисках пострадавших.
Она почти не отвечала мне, мы быстро оставили свои вещи в главной комнате. Поврежденное дерево башен стало пеплом и улетело. Металлические обломки растаяли, и я смотрел, как земля разверзлась и поглотила то, что было до этого комнатой с компьютерами, кабелями, записями и камерами.
Мы добрались до комнаты с карамелью, Ана подняла красную конфету и покатала меж пальцев, вскинув брови. Я бросил одну в рот, разжевал и пожалел.
— Ай! — сказал я, убрав конфету за щеку. — Понял. Карамель ломает челюсть и голову.
— Как Келси это сделала? — спросила она.
— С Золотым плодом.
— Изобретательно, — Ана осторожно коснулась конфеты языком. — Мне нравится, — сказала она. — Может, их не нужно кусать, а нужно лизать, и тогда ты ощутишь сладость.
— Ага, — я смотрел, как она закрыла глаза, наслаждаясь конфетой. Горло вдруг сдавило, я чуть не подавился свой карамелькой. Пока она не смотрела, я выплюнул конфету в кучу у наших ног, силой амулета изменил карамель. Она стала блестящей пылью, которую Ана смела взмахом руки. Конфета на ее ладони тоже изменилась, и она сдула пыль с руки. Я старался не смотреть на красный след конфеты на ее губах. Мы пошли дальше.
В другом конце здания была тюрьма Рена. Ана замерла у клетки, где Рен страдал месяцами, и провела пальцами по прутьям. Она начала убирать содержимое комнаты, начав с клетки. Я стоял на другой стороне, пораженный орудиями пыток.
Не знаю, что на меня нашло. Я уже был тут, знал, через что прошел Рен. Но тогда я был сосредоточен на том, чтобы увести Келси и Рена. Теперь я видел жестокость Локеша, направленную на моего брата, и я не мог больше закрывать глаза на то, что с ним сделали. Доказательство лежало передо мной засохшей кровью на столе. Мои руки дрожали, я коснулся пальцем рукояти молотка с шипами. Он чуть подвинулся, задел оковы на столе. Цепочка на них тихо звякнула.
Я словно вернулся в цирк, ощутил его тревогу и страх. Кровь кипела, дыхание застревало в легких. Это было слишком. Почему я не спас его? Почему не помешал, вернувшись во времени? Я не был смелым. Я был трусом. Слабым и бесхребетным, раз не спас любимых от ненужной боли.
Я смел орудия, отшвырнул стол. Он разбился о стену. Я стал тигром, терзал шкафы когтями, сломал стул зубами.
Что-то коснулось моего плеча, и я развернулся и громко заревел. Запах был свежим, как цветы, но я не успокаивался. Я ударил по чему-то мягкому и услышал вскрик. Я вернулся к работе, нападал, а когда не мог уже дотянуться как тигр, стал человеком.
Когда все крюки, пилы и ножи лежали у моих ног разбитые или разбросанные, чтобы я их не видел, я рухнул на пол, грудь вздымалась. Боль пронзала легкие, сердце, будто в грудь вонзили кривой нож. И он резал меня лезвием с зазубринами пополам.
Я всхлипнул, и за одним всхлипом последовали другие. Спиной к стене, я притянул ноги, зажал голову руками и рыдал от жуткой боли. Мне был открыт просторный мир, все время и пространство, но я ощущал себя в тюрьме, которую сделал сам. Я хотел изменить то, что произошло с Реном, но Кадам запретил. Мне можно было менять лишь то, что я уже сделал.
Если бы у меня хватило смелости спасти Рена, если бы я достиг этого, он так не пострадал бы от рук Локеша. Но он пострадал. И я уже дважды был виноват. Сначала в лесу с Келси, когда я подвел его, и его поймал Локеш. А теперь здесь, когда я позволил пыткам продолжаться. Как он мог меня простить? Моей судьбой было всех подводить.