И хотя ему стоило стать тигром, чтобы исцеляться быстрее, Рен остался в облике человека, чтобы заботиться о Келси. Его человеческое тело пыталось исцелиться, и я скривился, зная, какую боль он испытывает.
Когда нас ранили как тигров, раны исцелялись в пять раз быстрее, чем когда мы были в облике людей. Как у людей, лихорадка сопровождала исцеления, пылала так, что нормальный человек умер бы. Наши вены будто горели. Мы исцелялись все еще быстро, когда были людьми, но Рен жертвовал многим, испытывая долго эту боль.
Рен нежно прижимал холодную ткань к рукам и лбу Келси, хотя его руки дрожали, а пот стекал по вискам. Рен говорил, хоть она была без сознания, и его слова жалили. Она уже была для него всем. Он яростно защищал ее, он винил себя в ранах, что она получила под его опекой.
Через пару часов каппа нашли их. Рен поднял гаду и приготовился защищаться снова. Они не смотрели зловещими черными глазами на Рена, они повернулись ко мне. Рен посмотрел туда, но не видел меня. Каппы дружно бросились вперед, и Рен поднял оружие здоровой рукой.
Я коснулся водной части амулета, ощутил ее силуэт большим пальцем, закрыл глаза и заговорил на неизвестном языке. Слова звучали мрачно, плавно, и каппы замедлились и замерли. Один из них заговорил, и хотя я не совсем понимал слова, значение было ясным. Они хотели. Они голодали. Они считали нас врагами. Добычей. Их правом было охотиться на нас.
Я ответил тихо, и слова были мутными, как вода болот, срываясь с моих губ. Шорох деревьев на ветру, что доносил мои слова до них, скрывал мой голос от усиленного слуха тигра. Я шептал не им, ведь они не слушались амулета, а воде, что текла в них: «усните, испаритесь, пропадите, или я заберу воду, что питает вас».
Демоны раскачивались на толстых ногах, моргали крокодильими глазами, обдумывая мою власть, а потом пошли в свои водные логова. Когда я ощутил, что они вернулись в воду, я заморозил реку, чтобы они не вышли, и оставил приказ до времени, пока Келси и Рен не покинут Кишкиндху.
Мы с Реном случайно задремали, пока два дня наблюдали за Келси. Хотя я мог ускорить время, я этого не сделал. Я мог хоть посидеть с ним. Он верил, что Келси умирала. Рен был разбит. Безутешен. Я видел его таким. Так было, когда она уехала в Орегон. Сердце жгло от мыслей об этом, но я помнил, что любовь Рена к Келси вопроса не вызывала. Я был тут не поэтому.
Вечером второго дня Келси стало хуже. Она проигрывала в бою с ядом каппы. Она корчилась от боли, а я вытирал злые слезы. Я знал об этой части. Я никак не мог помешать. Почему Фаниндра не укусит ее и не остановит яд? Рен пытался дать ей воды, и я прошептал:
— Давай, Фаниндра, ты нужна Келси.
И тут золотая кобра проснулась. Она выскользнула из руки Келси, свернулась у бедра Рена. Он даже не заметил ее. Она развернула капюшон, язычок мелькнул пару раз, а потом она повернулась ко мне. Змея покачивалась, словно ждала, что я признаю ее.
Я знал, что нужно попросить.
Я шептал во тьме, молил Фаниндру помочь Келси, забрать ее боль и исцелить от яда демона. Она подняла голову, попробовала язычком мои слова. Она придвинула золотое тело к плечу Келси, подняла голову и широко раскрыла пасть. Она быстро укусила, повторила это пару раз.
Рен был спиной к ней, рылся в рюкзаке, когда это произошло. Фаниндра уже сжалась и затвердела, когда он поднес воду к губам Келси. Она охнула, подняла пальцы к шее, и Рен заметил следы укусов. Он осторожно промыл рану и поднял Келси на руки.
Когда Келси потеряла сознание, он пригрозил сияющей змее:
— Если ты спасла ей жизнь, я в долгу. Но если она умрет, знай, я найду способ уничтожить тебя и богиню, что отправила нас на это задание.
Что-то темное и зловещее было в глазах брата в ту черную ночь, и я знал это. Я не хотел, чтобы он знал это. Я подумал о богине, которую он упомянул. Я нахмурился. Было смешно думать, что Рен или кто-то еще сможет навредить Анамике, но мне было тревожно, ведь я надолго бросил ее одну. Я закрыл глаза, проверил нашу связь и убедился, что ей не навредили без меня. Я заерзал, ощущая стыд, но решил следовать своему курсу.
Вскоре стало ясно, что Келси исцеляется, и после рассвета она проснулась. Рен прижимал ее к себе, делился своими чувствами так, как я никогда не смог бы. Как я мог соревноваться с поэтом, очаровывающим женщин цветастой речью?
То, что Рен уже тут открыто делился с Келси своими мыслями и чувствами, удивило меня. Он доверял ей. Рассказывал то, что никогда не открывал мне или родителям, даже Кадаму, насколько я знал.