Сарай склонила голову набок:
– Невиданный город?
– Плач, – пояснил он. – Я всегда ненавидел это имя, поэтому придумал ему новое.
Сарай невольно улыбалась и хотела спросить, в какой из книг написано о крылотворцах и были ли драконы злыми или нет, но при упоминании Плача ее улыбка медленно растаяла, сменившись меланхолией, – и, к сожалению, растаяла не только она. Библиотека растворилась в Плаче. Но на сей раз это был ее город, и хотя эта версия ближе к правде, она тоже не до конца соответствовала действительности. Город, несомненно, все еще был прекрасен, но в нем появилось и что-то непривычное. Все двери и окна были закрыты – а подоконники, само собой, не полнились тортами, – заброшенные сады омертвели, по улицам торопливо семенило сутулое население, боявшееся неба.
Ей столько всего хотелось узнать у Лазло, которого прозвали мечтателем даже до того, как она нарекла его этой кличкой. «Почему ты меня видишь? Что бы ты сделал, если бы узнал, что я настоящая? Какие бы крылья ты выбрал, если бы в город приехал крылотворец? Пожалуйста, давай вернемся в библиотеку и посидим там еще!» Но нельзя.
– Почему ты здесь? – спросила она вместо всего этого.
Парень опешил от такой внезапной смены настроения:
– Это была моя мечта с детства.
– Но почему Богоубийца взял тебя с собой? Какая твоя роль во всем этом? Остальные – ученые, строители. Какой прок Богоубийце от библиотекаря?
– О, – наконец понял Лазло. – Никакой. Я не один из них. В смысле я не часть делегации. Мне пришлось умолять о месте среди них. Я его секретарь.
– Ты секретарь Эрил-Фейна?
– Да.
– Тогда ты должен знать о его планах. – Пульс Сарай участился. Один из ее мотыльков летал неподалеку от павильона с шелковыми санями. – Когда он полетит в цитадель? – выпалила она.
Неправильный вопрос. Сарай осознала это, как только он сорвался с уст. Может, дело в ее прямолинейности или в торопливости, а может, в проскользнувшем «полетит» вместо «поднимется», но что-то во взгляде Лазло изменилось, словно он увидел ее другими глазами.
Так оно и было. У снов есть свой ритм, свои глубины и мелководья, и в Лазло стремительно нарастало состояние повышенной ясности. Брошенная логика реального мира падала на него по косой, как лучи солнца через поверхность моря, и он начал осознавать, что все это не по-настоящему. Разумеется, он не мог кататься на Ликсе по Павильону раздумий. Все это мимолетное, эфемерное: сон.
Кроме нее.
Богиня не была ни мимолетной, ни эфемерной. Ее присутствие имело вес, глубину и четкость, не присущую всему остальному – даже Ликсе, а в последнее время Лазло мало что знал лучше, чем физическую реальность спектрала. После шести месяцев в путешествии она стала почти продолжением его тела. Но внезапно спектрал оказался несущественным, и стоило ему об этом подумать, как Ликса испарилась. Грифон тоже. Остались только он и богиня с ее пронзительным взглядом, нектарным ароматом и… гравитацией.
Гравитацией в плане притяжения. Ему казалось, будто она стала центром его маленькой сюрреалистичной галактики – как если бы он приснился ей, а не наоборот.
Лазло не знал, что его подвигло на этот поступок. Совсем на него не похоже. Он потянулся за рукой девушки и ласково взял ее – маленькую, нежную и очень настоящую.
Наверху в цитадели Сарай ахнула. Она почувствовала теплоту его кожи. Пожар связи – или столкновение, как если бы они давно блуждали по одному лабиринту и наконец завернули за угол, где столкнулись лицом к лицу. Это чувство сравнимо с тем, когда ты потерялся и остался совсем один, а потом вдруг нашелся. Сарай понимала, что должна выдернуть руку, но ей этого не хотелось.
– Ты должен сказать мне… – Она чувствовала, как сон обмелел, словно корабль, приплывший к берегу. – Летающие машины. Когда они взлетят?
Лазло знал, что это сон, как и то, что это не сон, и два знания гонялись друг за другом по кругу в его разуме, вызывая головокружение.
– Что? – спросил он. Ее рука была как биение сердца, спрятанного в его ладонях.
– Летающие машины, – повторила Сарай. – Когда?
– Завтра, – не задумываясь, ответил он.
Слово как коса разрезало нити, поддерживающие Сарай все это время. Лазло казалось, что его рука – единственное, что не давало ей упасть.