Сделав глубокий вдох, Азарин повернулась к Лазло:
– Ты спас мне жизнь, фаранджи.
Тот чуть было не ответил «не за что», но его никто и не благодарил, так что он прикусил язык и просто кивнул. Юноша надеялся, что сделал это достойно, может даже несколько сурово. Но очень в этом сомневался. Его руки дрожали.
Он вообще весь дрожал.
Сани перестали кружиться, но все равно снижались. Они потеряли достаточно газа, чтобы замедлить падение. Солзерин подняла парус и накрыла его брезентом, поворачивая носовую часть саней и направляя их к лугу за городскими стенами.
Это хорошо. У них будет время перевести дыхание, прежде чем до них доберутся остальные. Мысль о жителях и вопросах, которыми их засыплют, заставила Лазло очнуться от эйфории и вернуться в реальность. Вопросы. Вопросы требовали ответов. Каких ответов? Он посмотрел на Эрил-Фейна:
– Что только что произошло?
Богоубийца с долгое время стоял, опираясь всем весом на перила и глядя в другую сторону. Лазло не видел его лица, но мог прочесть его состояние по плечам. Их будто придавило очень тяжелым грузом. Ему вспомнилась девушка с террасы, девушка из сна, и он спросил:
– Это была Изагол?
– Нет, – резко ответил воин. – Изагол мертва.
Тогда… кто? Лазло задал бы еще вопросы, но Азарин поймала его взгляд и предупредительно покачала головой. Она казалась сильно потрясенной.
Весь оставшийся спуск они провели в молчании. Приземление вышло тихим как шепот, сани скользили по высокой траве, пока Солзерин не опустила парус и они наконец не остановились. Лазло помог закрепить его, и они вышли обратно на поверхность мира. Здесь они находились вне цитадели. Солнце ярко светило в небе, и косая линия тени прочерчивала четкую границу.
На фоне этой резкой полосы, где начиналась тьма, Лазло мельком увидел белую птицу, кружащую под наклоном. Она всегда рядом, подумал юноша. Всегда наблюдает.
– Полагаю, скоро они будут здесь, – сказала Солзерин. Она сняла очки и вытерла лоб рукой. – Озвин не станет медлить.
Богоубийца кивнул. Еще немного помолчал, собираясь с силами, а затем поднял с пола шелковых саней нож и мясной крюк и выкинул их. Резко втянул воздух и медленно произнес:
– Я не приказываю вам лгать, но прошу об этом. Прошу сохранить все случившееся между нами. До того, как я решу, что нам с этим делать.
«С этим»? С призраками? С девушкой? Полным переворотом всего, что жители Плача знали о цитадели, к которой и так испытывали холодный, изнурительный страх? Какой же ужас привнесет эта новая правда? Лазло передернулся от одной этой мысли.
– Мы не можем… просто ничего не делать, – сказала Азарин.
– Я знаю, – подавленно кивнул Эрил-Фейн. – Но если мы им расскажем, начнется паника. А если попытаемся напасть… – Он сглотнул. – Азарин, ты видела?
– Конечно, – прошептала она. Ее голос звучал хрипло. Женщина обняла себя руками. Лазло решил, что это должны быть руки Эрил-Фейна. Даже он это понимал. Но тот, погрузившись в свои мысли, даже не думал об этом.
– Кто они? – спросила Солзерин. – Что они?
Медленно, словно, приседая в реверансе до самого пола, Азарин осела на траву.
– Все наши умершие. Восставшие против нас. – Ее глаза ожесточились и заблестели.
Лазло повернулся к Эрил-Фейну:
– Вы знали? Когда я спросил, уверены ли вы, что в цитадели никого нет, вы сказали: «Никого из живых».
Воин закрыл глаза и потер их.
– Я не думал о… призраках, – ответил он, запнувшись на этом слове. – Я имел в виду людей. – Богоубийца едва не прятал лицо в руки, и Лазло понял, что ему раскрыли еще не все секреты.
– Но девушка, – осторожно продолжил он. – Она не относится ни к тем ни к другим.
Эрил-Фейн отвел руки от лица.
– Нет, – с тоской и ярким мерцанием… чего-то – искупления? – он прошептал: – Она жива.
Часть IV
Сатаз (сущ.)
Желание обладать тем, что никогда не будет твоим.
Архаичное; происходит от «Повести о Сатазе», влюбившемся в луну.
40. Милосердие
Что Сарай наделала!
После того как все закончилось и их пятерка, выглядывая за край террасы, наблюдала за приземлением шелковых саней на далекий зеленый луг, Минья молча – не в состоянии говорить – повернулась к ней, и ее молчание было хуже, чем любые крики. Девочку трясло от едва сдерживаемой ярости, и когда тишина затянулась, Сарай заставила себя посмотреть на Минью. То, что она увидела, было не просто яростью. Это было свирепым недоверием и обвинением в предательстве.