– Иногда я чувствую себя на его месте, с любовью и ненавистью рядом, – призналась она Лазло. – Нелегко жить с парадоксом в основе своего естества.
– В смысле? Каким парадоксом? Что ты наполовину человек и наполовину божий… – Лазло не мог заставить себя назвать ее «отпрыском», даже если она сама так себя определяла. – Человек и Мезартим?
– Это тоже, но я не о том. Я имела в виду проклятие знания. Было легко, когда мы считали себя единственными жертвами. – «Мы». Она смотрела на их руки, свои ладони в его, но сейчас подняла взгляд и не отступила от своих слов. – Нас пятеро, – выпалила Сарай. – И для остальных существует лишь одна правда: Резня. Но из-за моего дара – или проклятия – я узнала, каково живется людям – тогда и сейчас. Я знаю их разумы изнутри, почему они это сделали, как это их изменило. Поэтому, когда я вижу воспоминание, как этих детей… – ее речь прервал всхлип, – и знаю, что меня ждала та же участь, то ощущаю ярость, но с примесью… тоже гнева, но от имени юношей и девушек, которых забирали из их домов, чтобы служить целям богов, а еще – отчаяния из-за того, что это с ними сделали, и вины… за то, что сделала с ними я.
Сарай расплакалась, и Лазло привлек ее в свои объятия, словно это самый естественный поступок в мире – утешать горестную богиню на своем плече, обнимать ее, вдыхать запах цветов в ее волосах и даже ласково поглаживать по виску большим пальцем. И хоть какая-то частица его сознания понимала, что это сон, ее мгновенно затмили другие, более убедительные частицы, и Лазло переживал это мгновение как абсолютно реальное. Все эмоции, все ощущения. Текстура кожи, запах волос, теплота дыхания сквозь льняную рубашку и даже влага от слез на ткани. Но куда более мощной была неописуемая нежность, которую он испытывал к богине, наряду с торжественностью. Словно ему доверили нечто бесконечно ценное. Словно он поклялся собственной жизнью. Позже он осознает, что в этот момент его центр тяжести сместился: с одного целого – единственного, отдельного компонента – на половинку чего-то, что падет, если отрезать вторую.
В прошлой жизни Лазло грызли три страха. Первый: что он никогда не увидит доказательств существования магии. И второй: что он никогда не узнает, что случилось в Плаче. Эти страхи прошли; с каждой минутой он получал все больше доказательств и ответов. А третий? Что он всегда будет одинок?
Лазло пока этого не понял – по крайней мере на сознательном уровне, – но он уже не одинок, и его ждала целая череда новых страхов: тех, что шли в дополнение, когда ты дорожишь человеком, которого, скорее всего, потеряешь.
– Сарай. – Сарай. Ее имя было как медовая каллиграфия. – Что ты имеешь в виду? – ласково спросил он. – Что ты им сделала?
И Сарай, не меняя положения – лежа на плече, прижавшись лбом к его подбородку, – все рассказала. Рассказала, кто она, что делала и даже… хоть ее голос стал тоненьким, как бумага… как она это делала – мотыльки и все прочее. Закончив рассказ, девушка напряглась в его объятиях, дожидаясь ответа. В отличие от Лазло, она не забывала, что все это сон. Она была снаружи и внутри него одновременно. И хоть Сарай не смела смотреть на юношу, пока излагала правду, ее мотылек наблюдал за его спящим лицом – вдруг там промелькнет отвращение?
Но нет.
Лазло не думал о мотыльках – хотя вспомнил, как один упал с его лба в первый день в Плаче. Что его действительно захватило – так это последствия кошмаров. Они многое объясняли. Не зря ему казалось, что страх в Плаче – как живое существо: оно так и было! Сарай поддерживала страх как огонь и делала все возможное, чтобы он никогда не погас.
Если бы о такой богине писалось в книге старинных сказок, она бы выступала в качестве злодейки, мучившей невинных из своего высокого замка. Жители Плача были невинными – большинство из них, – и она действительно их мучила, но… был ли у нее выбор? Она унаследовала историю, усеянную трупами и кипевшую враждебностью. Сарай просто пыталась выжить. В эту секунду Лазло проникся к ней многими чувствами, ощущая ее напряжение в своих объятиях, и ни одно из них не было отвращением.
Он был околдован, и он был на ее стороне. Когда дело касалось Сарай, даже кошмары казались волшебством.
– Муза ночных кошмаров, – прошептал он. – Звучит как поэма.
Поэма? Сарай не уловила насмешки в его голосе, но хотела посмотреть ему в глаза, чтобы убедиться, а для этого пришлось бы сесть и прервать объятия. Неохотно, но она это сделала. Девушка не заметила ничего насмешливого, только… колдовской свет, все тот же колдовской свет, и захотела жить в нем вечно.
Она нерешительно прошептала: