Лазло даже не покраснел. Если Каликста действительно считала его красивым – что казалось очень маловероятным, учитывая его нос, – то за этим все равно не стояло влечение или страсть. Нет, Лазло видел, как она смотрела на Цару, как Цара смотрела на нее, и это довольно точно отображало слово «страсть».
– Но в чем же суть проблемы? – поинтересовалась Каликста.
– Скоро узнаешь, – улыбнулся Лазло, хотя, по правде, и сам до конца не понял эту часть своей дикой и невероятной теории.
Юноша оглянулся. Увидел, что его слушают не только фаранджи, но и жители Невиданного города: тизерканцы, караванщики и старик Ойоннакс – шаман. Они не понимали общего языка, но его голос сам собой привлекал их внимание. Они уже привыкли слушать его сказки, хотя обычно те рассказывались после ужина, когда небо темнело и он мог видеть их лица в мигающем свете костра. Юноша быстро перевел им историю. Эрил-Фейн слушал с лукавой ухмылкой, Азарин тоже. Возможно, она была ему кем-то большим, чем просто заместительницей, но Лазло не мог понять характера их отношений. Их близость была ощутимой, но при этом… какой-то болезненной. Они спали в разных палатках, в отличие от нескольких пар воинов, и не показывали физического влечения, но любой зрячий человек видел, что Азарин любит Эрил-Фейна. Чувства мужчины сложнее истолковать. Несмотря на всю его теплоту, в нем было что-то настороженное.
Этих двоих связывала общая история – но какая?
Как бы там ни было, на данный момент Лазло заботило не это. «Проблема, – подумал он, оглядываясь вокруг. – Серафимы и иджи».
Он наткнулся взглядом на Музейва, натурфилософа, стоящего рядом с поварихой Маджей с тарелкой в руке и кислой миной, и от этой картины в нем зажглась искра вдохновения.
– Второе пришествие серафимов. Может, все и началось с восхищения и благоговения, но что вы думаете? – спросил он сперва на общем языке, а потом на невиданном. – Как оказалось, они ужасные гости. Чрезвычайно самодовольные. Лишний раз и пальцем не пошевелят. Ожидают, что люди будут выполнять любую их прихоть. Даже палатки не хотят себе сами ставить, если это можно считать заслугой, или же помогать с верблюдами. Они просто… околачиваются поблизости, ожидая, когда их накормят.
Каликста старательно все записывала, закусив губу, чтобы сдержать смех. Некоторые тизерканцы тоже рассмеялись, как и Солзерин с Озвином – супружеская пара с летательными аппаратами. Им смешно, поскольку критика была направлена не в их сторону. Привыкшие к ухаживанию за бесплодной почвой Танагости, они были не из тех, кто сидел без дела, и помогали всем чем могли. Чего нельзя сказать о других делегатах, оцепеневших от подобного оскорбления.
– Он что, намекает, что мы должны тратить время на физический труд? – спросил Белабра, математик, под изумленный ропот коллег.
– Одним словом, – заключил Лазло, – цель этой делегации – убедить серафимов убраться восвояси. Вежливо, разумеется. А если не удастся – прибегнуть к насильственному выселению, – он кивнул на делегатов. – Бомбы, катапульты и все такое.
Солзерин захлопала в ладоши, и юноша поклонился. Он снова поймал на себе взгляд Эрил-Фейна и увидел, что его лукавая ухмылка сменилась заинтересованным и оценивающим выражением лица. Азарин смотрела на него с беспристрастным видом, на что Лазло виновато пожал плечами. Идея прозвучала глупо, а также мелочно и невежливо, но он просто не мог удержаться.
Каликста заполнила последнюю страничку записной книжки, и Лазло достал десять серебреников – такой суммы он еще никогда не получал, пока Эрил-Фейн не выдал ему первое вознаграждение.
– Прощайте, денежки, – вздохнул он, передавая их Каликсте, – больше мы никогда не увидимся.
– Не будь таким пессимистом, Стрэндж. Кто знает, возможно, ты и выиграешь, – сказала Каликста, но без убеждения. Она изучила монеты и, прежде чем закинуть их в набитый кошелек, заявила, что у них «чертовски победный вид». Кошелек трещал по швам. Казалось, еще одна монета – и они разойдутся. Последняя страница в книжке, последнее место в кошельке – и игра в теории окончена.
Теперь оставалось дождаться завтрашнего дня и увидеть, кто победил.
На пустыню опустились сумерки, температура резко понизилась. Лазло накинул на свой льняной чалнот шерстяной и поднял капюшон. Костер ярко горел на фоне синей ночи, и все путешественники собрались вокруг его сияния. Им подали ужин, и Эрил-Фейн открыл бутылку спиртного, которую припас специально для этой ночи. Последняя ночь жажды, пресных пайков, ноющих задов, натертых от седла, сухих ванн и песка в каждой складке ткани и кожи. Последняя ночь сна на твердой почве под бормотание заклинаний шамана, мешающего свое варево в котле над огнем.