Покои Сарай находились в правом крыле в конце длинного изогнутого коридора галереи. Ее дверь не закрывалась. Все двери цитадели – вся цитадель – были заморожены после смерти Скатиса. Двери, которые в ту секунду были открыты, остались распахнутыми навсегда. Двери, которые были закрыты, остались запертыми. Фактически огромное количество комнат цитадели были заблокированы, их содержимое – загадка. Когда ребята были маленькими, им нравилось представлять, что в закрытых помещениях выжили другие дети и они ведут параллельную жизнь, воображать, кем они могут быть и какими дарами обладают, чтобы облегчить свое изолированное существование.
Старшая Эллен рассказывала им о детях, которых растила, когда работала в яслях. О девочке, которая могла создавать иллюзии силой мысли. О мальчике, способном имитировать чужие лица. Слезы другого могли залечить любую рану – прекрасный дар, но его обладателю суждено было проплакать всю жизнь.
На то время больше всего зависти у них вызывала девочка, которая могла вытаскивать вещи из снов. Если она представляла предмет во сне, то могла забрать его с собой. Игрушки, арфы и котята, пироги, короны и бабочки. Детям нравилось фантазировать, что бы они забрали с собой, обладай таким даром: пакетики с семенами для Спэрроу, чтобы вырастить настоящий сад, книги для Ферала, который желал узнать больше, чем могли научить его призраки. Кукла для Сарай, которую она возжелала после того, как увидела ее в объятиях спящей девочки во время своего ночного визита в Плач. Армия для всегда угрюмой Миньи. Для Руби – целая банка меда, которой можно не делиться.
– Жаль, что тебе не достался этот дар, – сказала она как-то Сарай. – Он гораздо лучше твоего.
– Лучше, пока не приснится кошмар, – недовольно буркнула та.
– А что, если бы ей приснился равид, – с ухмылкой начала Минья, – и когда она проснулась, он откусил бы ей голову?
Теперь они понимали: если бы в тех секциях цитадели действительно кто-то выжил, они бы умерли через пару дней. Их пятерка живых была единственной в этом месте.
Сарай не могла закрыть дверь, поэтому повесила в проходе шторку. Они должны уважать чужие шторы, но система была несовершенной, особенно когда дело касалось Миньи. «Несовершенные обстоятельства», – вспомнила Сарай, но на этот раз смеха это у нее не вызвало.
В спальню вел вестибюль. В отличие от его суровых стен, эта комната с колоннами, поддерживающими декоративный антаблемент и высокий ребристый свод потолка, подражала архитектуре Плача. В городе все здания были построены из камня, с замысловатыми резными рисунками из естественного и мифического миров. Одним из самых красивых был храм Такры – на протяжении сорока лет над ним трудилась дюжина лучших скульпторов, двое из них ослепли в процессе. Один только фриз мог похвастаться тысячью воробьев, которые выглядели так реалистично, что бывали случаи, когда настоящие птицы тратили всю свою жизнь на тщетные попытки за ними ухаживать. В этой спальне певчих птиц, затесавшихся среди серафимов и лилий, спектралов и виноградных лоз, было в два раза больше, и хоть это произведение искусства, скорее всего, было выполнено за час или два, они выглядели более совершенно, чем птички на храме. Эти были сделаны из мезартиума, а не из камня, и их не вырезали и не лепили. Мезартиум обрабатывался иным образом.
В центре комнаты, на возвышении, стояла кровать с балдахином. Сарай в ней не спала. Кровать была слишком большой – как сцена. В алькове за гардеробной пряталась еще одна, более подходящая кровать. Когда Сарай была младше, то думала, что эта постель принадлежала служанке, но в какой-то момент девушка пришла к выводу, что там спали супруги или любовники – называйте как хотите – Изагол. Там спал отец Сарай, когда Изагол выгоняла его со своего ложа. Ее отец. Когда она это осознала, то почувствовала себя так, словно он посягнул на ее убежище. Представляла, как он лежал там, находя утешение в этом маленьком уединенном закутке, замышляя истребить всех богов.
Теперь кровать принадлежала Сарай, но она ей не понадобится в течение следующих нескольких часов. Она направилась, босая, к выходу на террасу и вышла под лунный свет.
Сарай было семнадцать – богиня и девушка. В ней текла и человеческая кровь, но это не имело значения. Она – голубая. Она – божий отпрыск. Она – анафема. Юная. Красивая. Испуганная. У нее рыжие волосы и лебединая шея. Она носит халат, принадлежавший богине отчаяния. Он был слишком длинным и волочился за ней, подол износился до блеска от трения о пол – туда-сюда, туда-сюда. Прогуливаясь по этой террасе, Сарай могла бы дойти до луны и обратно.