Но дело было не только в этом. Город выглядел заброшенным, в нем царила атмосфера затяжного отчаяния. Вокруг него в стройном овале возвели крепостные стены, но их гармония была нарушена. В четырех местах стены обвалились. Расположенные с геометрической точностью, в четырех главных точках находились огромные плитки из того же неземного металла, что и цитадель. Большие конусообразные блоки, каждый из которых приравнивался по размерам к замку, но при этом совершенно гладкие, без окон и дверей. Сверху они выглядели как набор крупных статуэток на карте, придерживающих края города, чтобы его не сдуло.
Издалека было трудно разобрать, но на вершине каждой из них что-то стояло. Статуи, скорее всего.
– Что это за гигантские блоки? – спросил Лазло Рузу.
– Это якоря.
– Якоря? – Лазло прищуренно всмотрелся в даль, оценивая положение блоков относительно гигантского серафима наверху. С виду он парил прямо по центру над ними. – И предназначение у них как у якорей? – Он подумал о кораблях в гавани, но в этом случае должна быть якорная цепь. Ничто видимое не крепило серафима к блокам. – Они не дают ему улететь?
Руза сухо улыбнулся:
– Они не тратили время на объяснения, Стрэндж. Якоря появились в тот же день, что и они, и плевать, что внизу. – Руза кивнул на процессию позади них. – Как думаешь, сможет один из этих гениев их переместить?
– Переместить якоря? Ты считаешь, таким образом можно передвинуть цитадель?
Парень пожал плечами:
– А как еще? Прикрепить к ней тросы и потянуть? Я знаю только то, что она не исчезнет тем же способом, каким появилась. Скатис мертв.
Скатис.
Имя напоминало шипение змеи. Лазло покрутил его в голове, и вдруг юношу осенило, что Руза заговорил. Ну, справедливости ради, тот никогда не замолкал. Но суть в том, что в тайне, которая связывала им язык до сих пор, больше не было нужды. Лазло мог задавать вопросы. Он повернулся к другу.
– Не смотри на меня так, – предупредил Руза.
– Как?
– Будто я прекрасная книга, которую ты собираешься открыть и поглотить своими жадными безумными глазами.
Лазло рассмеялся:
– Жадными безумными глазами? Поглотить? Ты что, боишься меня, Руза?
Внезапно во взгляде друга сверкнула сталь:
– Ты знаешь, Стрэндж, что задавать такой вопрос тизерканцу равносильно вызову на поединок?
– Что ж, – начал Лазло, который уже давно понял, что не стоит доверять всему, что доносилось изо рта Рузы. – Тогда я рад, что задал его тебе, а не какой-то свирепой воительнице, как Азарин или Цара.
– Фи, как грубо! – обиженно фыркнул Руза. Его лицо сморщилось от притворных рыданий. – Я свирепый! – взвыл он. – Очень!
– Ну-ну, полно тебе, – утешил Лазло. – Ты очень свирепый воин. Только не плачь. От тебя у меня коленки трясутся.
– Правда? – пропищал Руза тоненьким голоском, полным надежды. – Ты же не говоришь это, просто чтобы успокоить меня?
– Два идиота, – бросила Азарин, и Лазло почувствовал странный приступ гордости с чем-то, очень похожим на толику теплоты, оттого что она назвала его идиотом. Они с Рузой пристыженно переглянулись, а Азарин обошла их и возглавила процессию.
Не так давно Лазло слышал, как она спорила с Эрил-Фейном – женщина явно хотела остаться с ним в Форте Мисрах. «Почему ты со всем справляешься в одиночку?» – сердито спросила она, после чего развернулась и ушла. И когда Лазло оглянулся напоследок, чтобы помахать – караван начал спускаться по тропинке, оставив Богоубийцу позади, – тот показался ему не только обессиленным, но и напуганным.
Если в городе было безопасно, как он заверял, тогда почему он выглядел таким разбитым и отказался пойти с ними?
«Что же там произошло?» – гадал Лазло. Он больше не хотел задавать вопросов. Всю оставшуюся дорогу в Плач они ехали в тишине.
Эрил-Фейн стоял на склоне и наблюдал, как караван движется к городу. Им потребовался час, чтобы доехать, появляясь и исчезая из виду среди гущи деревьев, и к тому времени, как они окончательно вышли из леса, всадники оказались слишком далеко, чтобы разобрать, кто есть кто. Воин мог отличить спектрала от верблюда – но на этом все. На улице уже темнело, что тоже не помогало.
Азарин должна идти во главе. Она будет сидеть с ровной спиной, глядя вперед, и никто сзади не заподозрит, что лицо женщины полно грусти. Одиночества. Обнаженной, опустошающей скорби.
Он сделал это с ней. Снова и снова.
Если бы только она бросила свои попытки… тогда бы он мог перестать сокрушать ее. Эрил-Фейн никогда не станет тем, на кого она надеялась – тем, кем он был однажды. Прежде чем стал героем. Прежде чем стал хотя бы мужчиной.