Спэрроу снова ахнула.
– Прекрати! – обозлилась Сарай, отдергивая девушку назад. – Не будь дурой. – Она чувствовала, как паника пульсирует под ее кожей, и попыталась собраться. – Ферал прав. Пока еще рано беспокоиться.
– Беспокоиться никогда не рано, – встряла Минья, которая, в отличие от них всех, выглядела совершенно спокойно. Более того, она казалась восторженной. – Беспокойство побуждает к действиям.
– Каким еще действиям? – спросила Спэрроу с дрожью в голосе. Она посмотрела на сад, на элегантные арки галереи, через которые виднелся обеденный стол, на Ари-Эйла, замершего на том же месте, где оставила его Минья. Легкое дуновение ветра потревожило завесу из виноградных лоз – единственную преграду между улицей и помещением. – Нам не спрятаться. Если бы мы могли просто закрыть двери…
«Двери» цитадели ничем не походили на вырезанные вручную деревянные изделия, о которых Сарай знала благодаря ее путешествиям в город. Они не распахивались и не запирались. Не закрывались на замок или засов. Они вообще не считались предметами – просто отверстия в гладком мезартиуме. По крайней мере те, которые остались открытыми. Закрытые же тоже были не дверьми, а лишь гладкими продолжениями стены, поскольку, когда цитадель была «жива», металл попросту образовывал проем, а затем плавно соединялся.
– Если бы мы могли закрыть двери, – медленно напомнила ей Минья, – это значило бы, что мы можем контролировать мезартиум. В таком случае мы были бы способны на гораздо большее, чем закрыть двери.
В ее тоне чувствовалась кислота. В сердце Миньи, дочери Скатиса, всегда гноилась горечь оттого, что она не унаследовала его силу – единственную, которая могла бы их освободить. Дар встречался очень редко, и Корако пристально следила за детьми, пытаясь увидеть его признаки. За все годы работы Старшей Эллен в яслях он проявился лишь раз, и Корако тут же забрала ребенка.
Мезартиум необычный металл. Он абсолютно непреклонен: непроницаемый, неприступный. Его нельзя порезать или проколоть; еще никому не удавалось оставить на нем что-то больше царапины. Он не плавился. Даже самый жаркий огонь и самый сильный кузнец не смогли проделать в нем брешь. Даже пламя Руби не действовало. Тем не менее по желанию Скатиса металл сморщивался, колебался и преобразовывался с текучестью ртути. Твердый и прохладный, он, однако, плавился под чужой волей, и создания, за которых Скатису дали прозвище «бог монстров» вместо простого «бог металла», были во всех отношениях живыми существами.
Чудищ из мезартиума было четверо, по одному на каждый гигантский металлический блок по краям города. Разалас был его любимчиком, и хотя жители Плача понимали, что монстр на самом деле был металлическим оживленным разумом Скатиса, но этот факт затерялся в их страхе. Ужас перед ним создавал его сущность, и Сарай их понимала. Уже тысячу раз она встречала его в чужих снах, и даже ей было трудно поверить, что в действительности монстр не живой. Цитадель в небе тоже казалась одушевленной. В те времена любой, кто поднимал голову, рисковал наткнуться на ответный взгляд ее огромных непостижимых глаз.
Вот каким был дар Скатиса. Достанься он кому-нибудь из них – и двери не составили бы проблем. Они смогли бы оживить всю цитадель и переместить ее куда захотят – хотя Сарай не представляла такого места в мире, где захотели бы их видеть.
– Но мы не можем, не так ли? – сказала Спэрроу. – И бороться тоже…
– Ты не можешь, – презрительно согласилась Минья, будто дар Спэрроу, кормивший их много лет, был бесполезен из-за своей неспособности к насилию. – И ты, – обратилась она к Фералу с тем же презрением. – Если бы мы хотели напугать их громом и молниями, то ты бы мог пригодиться.
Она много лет вынуждала его научиться призывать и нацеливать молнии, но результат был плачевным. Юноша плохо контролировал свой талант, и хотя это связано с естественными характеристиками его дара, а не личными недостатками, Минья ни капли его не щадила. Дальше она перевела взгляд на Сарай, и в нем читалось даже не презрение, а нечто более воинственное. Гнев, раздражение, яд. Сарай было не привыкать. Она терпела ее уколы с тех пор, как перестала слепо повиноваться всему, что приказывала Минья.
– Но у нас есть Костер, – сказала девочка, глядя на Руби не столько с пренебрежением, сколько с холодным расчетом.
– А что я? – настороженно спросила та.
Минья сосредоточила на ней взгляд: