Но не в случае Миньи.
– Только посмотрите на себя, – язвительно прошипела она. – Клянусь, вы готовы пасть на колени и подставить им свои глотки!
Сарай повернулась к ней. Радость Миньи только усилилась.
– Как ты можешь радоваться такому?! – возмутилась Сарай.
– Рано или поздно это должно было случиться. Лучше покончить с этим как можно скорее.
– Покончить? С чем – с нашими жизнями?
Минья фыркнула:
– Только если ты предпочтешь умереть, чем защищаться. Я не могу остановить тебя, если уж ты так настроилась погибнуть, но я точно такого не планирую.
Воцарилось молчание. Сарай вдруг поняла, как, возможно, и остальные, что вчера, когда Минья насмехалась над их бесполезностью в бою, она ни разу не упомянула о собственной роли. Теперь же, перед лицом их отчаяния, девочка источала рвение. Энтузиазм. Это было настолько неправильно, что Сарай не смогла смириться.
– Да что с тобой? – требовательно спросила она. – Почему ты такая довольная?
– Я уж думала, ты и не спросишь, – Минья улыбнулась. – Идите за мной. Хочу вам кое-что показать.
Дом Богоубийцы был скромным примером традиционного йелдеза Плача – дома во дворике. Снаружи он представлял собой каменный фасад с резными рисунками ящериц и гранатов. Крепкая дверь, окрашенная в зеленый цвет, вела в проход прямо во внутренний дворик. Тот был открытым и считался центральной и главной комнатой дома, предназначенной для готовки, трапез и посиделок с гостями. Из-за мягкого климата Плача большая часть жизни жителей проходила на улице. Это также означало, что однажды небо служило им потолком, но теперь его место заняла цитадель. Внутри домов были только спальни, туалеты и зимние комнаты. Они окружали дворик буквой «П» и выходили в него через четыре зеленые двери. Кухня была встроена в крытую нишу, а беседка вокруг обеденной зоны некогда обрастала лозами, создававшими тень. Там росли деревья и был разбит огород. Теперь ничего из этого не осталось. Выжили только блеклые заросли кустарника и нежные лесные цветы в горшочках, которые не нуждались в солнце, – но они никак не могли сравниться с роскошной картинкой в голове Лазло.
Выйдя утром из комнаты, он застал Сухейлу, когда та вытягивала рыболовную сеть из колодца. Это не так странно, как кажется, да и колодец на самом деле был шахтой, подведенной к реке, которая протекала под городом.
Узумарк был не единственным огромным подземным каналом, а сложным переплетением водных путей, пробивающихся через оплот долины. Когда строили город, первые гении-инженеры адаптировали их под систему естественного водопровода. Одни ручьи были для свежей воды, другие – для утилизации отходов. Некоторые, большие, освещались сферами и служили подземными каналами, по которым сплавлялись на длинных узких лодчонках. Более быстрого способа добраться с востока на запад города попросту не существовало. Ходили слухи об огромном подземном озере, находившемся глубже, чем что-либо другое, в котором доисторические свитягоры, плененные его гигантскими размерами, жили как золотые рыбки в аквариуме, питаясь угрями, обитающими в холодной родниковой воде. Его называли «Калисима», что переводилось как «бог угрей» и определенно совпадало с мнением рыб об озере.
– Доброе утро, – поздоровался Лазло, выходя во двор.
– О, ты уже проснулся, – радостно ответила Сухейла. Она развернула сеть и высыпала мелких рыбешек, мерцающих зеленым и золотым цветом, в ведро. – Надеюсь, тебе хорошо спалось?
– Даже слишком. Я все проспал! Не подумайте, я не лежебока. Простите, пожалуйста.
– Чепуха! Если когда-нибудь и можно позволить себе побездельничать, так это наутро после пересечения Эльмуталет. Мой сын еще не приехал, так что ты ничего не пропустил.
На низком каменном столике Лазло увидел завтрак, который почти мог сравниться со вчерашним ужином – что вполне логично, учитывая, что возможность накормить Эрил-Фейна Сухейле выпала впервые за два года.
– Вам чем-нибудь помочь?
– Можешь накрыть колодец?
Лазло выполнил задание и последовал за женщиной к костру, где наблюдал, как ловкими движениями ножа она чистит рыбу, потом окунает ее в масло, добавляет специи и кладет на гриль. Он едва ли мог представить ее более проворной, даже будь у нее две руки.
Сухейла заметила его взгляд. Более того, заметила, как Лазло отвел глаза. Она подняла гладкую узкую культю запястья и сказала:
– Я не возражаю. Можешь поглазеть.
Лазло стыдливо покраснел:
– Простите.
– Если продолжишь в том же духе, я наложу штраф на извинения. Мне не хотелось говорить об этом вчера, но сегодня твоя жизнь начинается с чистого листа. Десять серебреников за каждый раз, когда ты просишь прощения.