Юноша рассмеялся и едва успел прикусить язык, чтобы не попросить прощения за то, что попросил прощения.
– Меня вышколили с детства, – объяснил он. – Я беспомощен.
– Я принимаю вызов и берусь за твое перевоспитание. Отныне тебе позволено извиняться, только если ты отдавишь кому-то ногу во время танца.
– Только тогда? Я даже танцевать не умею.
– Что?! Тогда придется поработать и над этим.
Она перевернула рыбу на гриле. Дым пропитался ароматами пряностей.
– Я всю жизнь провел в компании стариков, – поведал ей Лазло. – Если надеетесь сделать меня пригодным для общества, то вас ждет столько работы, что рук не хватит…
Слова вырвались прежде, чем он успел их обдумать. Лицо Лазло воспламенилось, и лишь предупредительно поднятый палец Сухейлы остановил его от очередных извинений.
– Даже не думай это произносить, – ее голос был строгим, но в глазах плясали искорки. – Не бойся обидеть меня, юноша. В этом плане я неуязвима. Что же касается этого… – она подняла запястье, – я почти свыклась с мыслью, что они оказали мне услугу. Десять – чрезмерное количество пальцев, за всеми и не уследишь! А ногти-то как долго пришлось бы чистить!
Ее улыбка была заразительной, и Лазло просиял:
– Никогда об этом не думал. Знаете, в маяленской мифологии была богиня с шестью руками. Представляете, как ей было тяжело?
– Бедняжка. Хотя у нее наверняка были жрицы, чтобы ухаживать за ногтями.
– Верно.
Сухейла поддела вилкой готовую рыбу и переложила ее на тарелку, которую вручила Лазло, кивнув на стол. Он отнес ее и поставил в центре. Но из головы не выходили слова женщины: «Я почти свыклась с мыслью, что они оказали мне услугу». Кто «они»?
– Простите, но…
– Десять серебреников.
– Что?
– Ты снова извинился. А я ведь предупреждала.
– А вот и нет, – возразил Лазло, посмеиваясь. – «Простите» – это приказ. Я приказываю вам простить меня! Это вовсе не извинение.
– Ладно, твоя взяла, – кивнула Сухейла. – Но в следующий раз без оговорок. Просто спрашивай.
– Хорошо. Но… ай, не важно. Это не мое дело.
– Да спроси уже!
– Вы сказали, что они оказали вам услугу. Я просто гадал, кого вы имели в виду.
– Ах, вот оно что… Я имела в виду богов.
Несмотря на парящую в небе цитадель, Лазло пока не имел четкого представления о том, какой была жизнь при богах.
– Они… отрезали вам руку?
– Полагаю, что так. Разумеется, я ничего не помню. Они могли заставить меня сделать это самостоятельно. Все, что я знаю: прежде чем они меня забрали, у меня было две руки, а потом осталась одна.
Все это было произнесено как при будничной утренней беседе.
– Забрали вас, – повторил Лазло. – Туда, наверх?
Сухейла нахмурилась, словно озадаченная его невежеством:
– Он что, ничего вам не рассказал?
Лазло догадался, что она подразумевает Эрил-Фейна.
– Пока мы не поднялись на Пик, мы даже не знали, зачем приехали.
Женщина удивленно фыркнула:
– Какие вы доверчивые, раз проделали такой путь ради загадки.
– Меня бы ничто не остановило, – признался Лазло. – Я всю жизнь был очарован загадкой Плача.
– В самом деле? Я и не думала, что мир еще о нас помнит.
Уголки губ юноши приподнялись:
– Мир – нет. Я – да.
– Ну, это многое о тебе говорит. И что ты думаешь теперь, оказавшись здесь? – Все это время она нарезала фрукты и широко повела рукой с ножом. – Доволен разгадкой своей тайны?
– Разгадкой? – Лазло беспомощно хохотнул и глянул на цитадель. – Теперь у меня на сотню вопросов больше, чем вчера.
Сухейла проследила за его взглядом, но стоило ей это сделать, как она тут же опустила глаза и вздрогнула. Как и тизерканцы на Пике, она не выносила вида цитадели.
– Неудивительно, раз мой сын вас не подготовил. – Женщина отложила нож и собрала нарезанные фрукты в миску, которую передала Лазло. – Он никогда не мог об этом говорить. – Юноша встал, чтобы отнести миску к столу, как вдруг Сухейла тихо добавила: – Он пробыл с ними дольше, чем все остальные.
Лазло снова к ней повернулся. Нет, он действительно не знал. Он попытался сформулировать свои мысли в вопрос, но не успел, так как Сухейла заняла себя тем, что начала вытирать доску для резки и притихла.
– В основном они забирали девушек, – вдруг продолжила она. – Растить дочь в Плаче… и быть дочерью в Плаче… было… очень трудно в те годы. Каждый раз, когда земля сотрясалась, мы знали, что к нашей двери идет Скатис. – Скатис. Руза уже упоминал это имя. – Но иногда они забирали и наших сыновей. – Женщина перелила чай через ситечко.
– Они забирали детей?!