– Ребенок всегда остается ребенком для родителя, но фактически – или хотя бы физически – они дожидались, пока дети… созреют.
Созреют.
Эти слова… Лазло сглотнул подступающую желчь. Эти слова были как… как зрелище окровавленного ножа. Не обязательно быть свидетелем ранения, чтобы понять, что оно значит.
– За Азарин я беспокоилась даже больше, чем за Эрил-Фейна. Для нее это был лишь вопрос времени. Естественно, они об этом знали. Поэтому и поженились так рано. Она… она сказала, что хочет принадлежать ему прежде, чем станет принадлежать им. Так и случилось. Всего на пять дней. Но они забрали не ее, а его. Ну, если точнее, ее забрали позже.
Все это… все это было немыслимо. Азарин. Эрил-Фейн. Плановый характер этих зверств. Но…
– Они женаты? – поинтересовался Лазло.
– О, – печально сказала Сухейла, – ты не знал. Что ж, похоже, со мной ни один секрет не в безопасности, да?
– Но почему это секрет?
– Да не то чтобы… – осторожно начала она. – Скорее… это уже не брак. Не после… – Она кивнула на цитадель, не глядя в ее сторону.
Больше Лазло вопросов не задавал. Все, что он думал об Азарин и Эрил-Фейне, приобрело гораздо более мрачный оттенок, чем он мог себе представить, как и загадки Плача.
– Нас забирали «служить», – продолжила Сухейла, и смена местоимений напомнила Лазло, что она сама была одной из похищенных девушек. – Так называл это Скатис. Он подходил к двери или окну. – Ее рука дрожала, и она крепко взялась ею за культю. – Они не взяли с собой слуг, но остро в них нуждались. На кухне, чтобы накрывать на стол. У них были и горничные, и садовники, и прачки.
Каким-то образом по этому перечню было ясно, что эти должности – исключения и в основном «служба» заключалась в чем-то другом.
– Конечно, мы ничего из этого не знали до определенного времени. Когда нас возвращали – что случалось не всегда, но часто и обычно через год, – у нас не оставалось никаких воспоминаний. Мы исчезали на год, а год исчезал у нас. – Она опустила культю, и ее рука на секунду прикоснулась к животу. – Казалось, будто не прошло и минуты. Видишь ли, Лета пожирала все наши воспоминания. – Тут она посмотрела на Лазло. – Она была богиней забвения.
Теперь, как это ни было ужасно, стало понятно, почему Сухейла не знала, что случилось с ее рукой.
– А… Эрил-Фейн? – спросил юноша, приготовившись к худшему.
Сухейла взглянула на чайник, который наполняла кипяченой водой из котелка.
– Как оказалось, забвение – это благодать. Он все помнил. Он ведь убил их, и больше некому было забирать воспоминания.
Лазло понимал, что ему говорили, какой подтекст крылся в этих словах, но это казалось невозможным. Только не Эрил-Фейн – воплощение силы. Он освободитель, а не раб.
– Три года, – произнесла женщина. – Вот сколько он пробыл с ней. С Изагол. Богиней отчаяния. – Ее взгляд рассредоточился. Казалось, она погрузилась в какую-то зияющую черную дыру внутри себя, и ее голос понизился до шепота. – Но, с другой стороны, если бы они его не забрали, мы бы до сих пор были рабами.
На долю секунды Лазло почувствовал содрогающий трепет ее горя: она не смогла уберечь собственного ребенка. Горе простое и глубокое, но под ним крылось еще одно, скрытое и странное: в каком-то смысле она этому радовалась, поскольку, убереги она его, он бы не спас свой народ. Из этой смеси радости, скорби и вины вышло невыносимое варево.
– Мне очень жаль. Простите… – сказал Лазло от всех сердец.
Сухейла очнулась от своего погружения в то далекое темное место. Ее глаза сузились до веселых щелочек:
– Ха! С тебя десять серебреников.
И она протягивала ему ладонь, пока он не вложил в нее монеты.
29. Другие дети
Минья повела их через комнату Сарай обратно в коридор. Все их спальни находились в правой части цитадели. Покои Сарай были в конце правой руки серафима, а все остальные, кроме Миньи, расположились вдоль того же прохода. Дворец, некогда принадлежавший Скатису, занимал все правое плечо. Они прошли мимо него, мимо входа в галерею, и Сарай с Фералом переглянулись.
Двери, ведущие вверх и вниз, в голову или тело цитадели, закрытые до смерти Скатиса, оставались закрытыми. Их даже невозможно отличить от стены.
Ребята могли попасть в левое крыло, но редко туда заглядывали. Там располагались ясли, но никто из них не мог вынести вида пустых колыбелек, даже невзирая на то, что кровь давно смыли. Далее следовало множество комнат камерного типа, но в них остались только кровати. Сарай знала, для кого они предназначались. Видела их во снах девушек, которые раньше там жили – как Азарин, – чьи воспоминания пережили Лету. Сарай не видела причин, почему Минья могла бы вести их туда.