Это был Ари-Эйл. Он проплыл мимо них, даже не повернув головы, и за ним тут же последовал другой призрак. Сарай часто заморгала. Этот был ей знаком, но она не смогла сразу его узнать, а потом он прошел мимо, и у нее не хватило времени покопаться в памяти, поскольку за ним появился новый призрак.
И еще один.
И еще.
Так много?…
Призраки один за другим вытекали из сердца цитадели, проходя мимо их четверки без какой-либо реакции, и шли по длинному коридору без дверей, который вел к галерее, садовой террасе и покоям ребят. Сарай вжалась в стенку, пытаясь осмыслить поток лиц – все они были ей знакомы, но не так, как если бы она видела их недавно.
А она и не видела.
Девушка всматривалась в их лица. Среди них были мужчины, женщины, дети, но в основном старики. В голове начали всплывать имена. Танн – жрица Такры. Мазли, умершая при родах вместе со своими близнецами. Гулдан – татуировщица. Старушка была известна тем, что рисовала самые красивые элилиты в городе. Все девушки мечтали, чтобы именно она сделала им татуировку. Сарай точно не помнила, когда та умерла, но определенно до ее первых месячных, поскольку ее реакция на смерть женщины была несравнимо глупой. Она была разочарована, что Гулдан не сможет нарисовать ей элилит, когда придет время. Будто такое вообще возможно. Сколько ей тогда было – двенадцать? Тринадцать? Закрыв глаза, она представляла кожу своего живота коричневой, а не голубой, украшенной изящным рисунком женщины. Ох, как же ее жалил стыд после этого! Как она могла даже на секунду забыть, кем является на самом деле?!
Словно человек когда-нибудь захочет к ней прикоснуться по иным причинам, кроме как убить.
С тех пор прошло минимум четыре года. Четыре года. Так как же Гулдан могла здесь оказаться? То же касалось и остальных. А их было так много! Они все смотрели строго вперед, без всяких эмоций, но Сарай заметила мольбу и отчаяние в глазах некоторых, когда они проплывали мимо. Призраки двигались не только с присущей им легкостью, но и с суровыми, военными намерениями. Как солдаты.
Понимание медленно подступало, а затем резко щелкнуло в голове. Сарай прикрыла рот ладонями. Обеими, будто пыталась сдержать крик. Все это время… Как это возможно?! На глазах выступили слезы. Так много… Так ужасно много.
«Все», – подумала она. Каждый мужчина, женщина и ребенок, умерший в Плаче после… после чего?… и пролетавший достаточно близко к цитадели в своем стремлении к исчезновению, чтобы Минья могла их поймать. С тех пор как Спэрроу и Руби переросли вход в сердце, прошло десять лет. Неужели тогда Минья и положила начало этой… коллекции?
– Ох, Минья… – выдохнула Сарай с искренним ужасом.
Ее разум пытался найти какое-то другое объяснение, но его не существовало. Только одно: годами, втайне от них, Минья ловила призраков и… держала их при себе. Складировала. Сердце цитадели, эта огромная сферическая комната, куда могла попасть только Минья, все это время служила как… хранилище. Шкаф. Сейф.
Для армии мертвецов.
Наконец вышла и Минья, медленно пролезая через проем, чтобы дерзко предстать перед Сарай, Фералом, Спэрроу и Руби, которые дружно утратили дар речи. Процессия призраков исчезла за поворотом.
– Ох, Минья, – простонала Сарай. – Что ты наделала?!
– В смысле что я наделала? Разве ты не видишь? Мы в безопасности! Пусть к нам только явится Богоубийца со своими новыми друзьями. Я объясню им значение «резни».
Сарай почувствовала, как кровь сходит с лица. Неужели Минья думала, что они сами не знают?
– Тебе как никому другому должно было хватить резни в жизни.
Минья вечная, Минья неизменная. Она спокойно встретила взгляд Сарай:
– Ты ошибаешься. С меня хватит, когда я отплачу им сполна.
По телу Сарай прошла дрожь. Что же это за кошмар наяву?! Ее разум наконец-то раскололся, и все ужасы полились наружу.
Но нет. Это реальность. Минья заставит собранные за десять лет трупы жителей города бороться и убивать своих родных и близких. На Сарай накатила тошнота, и она поняла, что все эти годы ошибалась, скрывая свое сочувствие к людям и всему, что они пережили. Поначалу она стыдилась и боялась, что отсутствие ненависти к ним – это проявление слабости. Она представляла, как произносит эти слова: «Знаете, они ведь не чудовища», а потом ответ Миньи: «Скажи это другим детям».
Другим детям.
Больше говорить и не требовалось. Ничто не могло превзойти Резню. Рассуждение об искуплении грехов людей, совершивших ее, было равносильно худшему из предательств. Но теперь Сарай жалела, что хотя бы не попыталась. Из-за своей трусости она позволила другим жить с этим простым убеждением: что у них есть враг. Что они – враги. Что миром правит Резня. Либо страдай – либо навлекай страдания. Если бы она рассказала им, что увидела в извращенных воспоминаниях Плача, что чувствовала и слышала – душераздирающие всхлипы отцов, которые не смогли защитить дочерей, страх девушек, вернувшихся с пустой памятью и изнасилованными телами, – быть может, они бы поняли, что люди тоже жертвы.