– Если ты не убьешь его, Сарай, – грустно произнесла девочка, – это придется сделать мне.
Сарай закрыла ладонями уши и промчалась мимо. Но даже в нише, где ее никто не видел, до нее все равно доносился шепот: «Спаси нас, помоги нам», пока она не подумала, что сойдет с ума.
Девушка выкрикнула своих мотыльков и свернулась в углу, крепко зажмурив глаза и жалея больше, чем обычно, что не может улететь вместе с ними. В эту секунду, если бы она могла излить в них всю душу и бросить тело – даже без возможности вернуться в него, – она бы сделала это, просто чтобы освободиться от тихих молитв мертвых мужчин и женщин – и детей – Плача.
Живые мужчины, женщины и дети Плача снова спали в безопасности от ее кошмаров. Сарай вернулась к фаранджи в ратуше, и к тизерканцам в казармах, и к Азарин, одиноко спящей в своих комнатах в Ветропаде.
Сарай не знала, что делать, если найдет Эрил-Фейна. Змеи, свернувшиеся в ее животе, переместились в сердца. В ней клубилась тьма и предательство, она это знала. Но все так запуталось, что Сарай уже не разбирала, будет ли его убийство актом милосердия или актом трусости.
Но Сарай его не нашла. Колоссальное облегчение быстро перетекло в нечто иное: в повышенную осведомленность о незнакомце, лежавшем в кровати воина. На какое-то время она приземлилась на подушку рядом с его спящим лицом, полная страха и тоски. Тоски по красоте его сна. Страха от возможности, что ее снова увидят – и уже не в качестве некоего чуда, а как кошмар, которым она и являлась.
В конце концов она заключила компромисс. Села незнакомцу на лоб и скользнула в его сон. В нем снова был Плач – его яркая версия, не заслуживающая такого названия, – но когда она увидела чужака вдалеке, то не последовала за ним. Просто нашла тихое местечко, где можно свернуться клубком – прямо как ее тело в комнате, – чтобы подышать сладким воздухом, понаблюдать за детьми в перьевых плащах и почувствовать себя в безопасности, хоть ненадолго.
33. Мы все дети в темноте
Первые дни Лазло в Плаче прошли в суматохе впечатлений. Разумеется, город ждал, пока он раскроет его тайны – какими бы сладкими или горькими они ни были.
Плач оказался далеко не таким идеальным местом, каким Лазло представлял его в детстве. Ну конечно. Если он когда-то таким и был, город прошел через слишком многое, чтобы остаться в прежнем виде. Здесь не было шелковых лент или детей в перьевых плащах; и, насколько он понял, не было никогда. Женщины не отращивали настолько длинные волосы, чтобы те волочились по земле, и на то есть разумная причина: улицы были такими же грязными, как в любом другом месте. На подоконниках не стояли торты – впрочем, Лазло не особо на это и рассчитывал. Зато был мусор и паразиты. Не много, но достаточно, чтобы мечтатель перестал идеализировать объект своего долгого восхищения. Увядшие сады гнили, а нищие лежали как трупы. В целом в Плаче царила разруха.
И все же здесь присутствовали цвет, звук и жизнь: птицы в золоченых клетках, мечтатели, выдувающие разноцветную пыль, дети с башмаками-арфами, играющими музыку прямо на бегу. Там был свет – и там была тьма: храмы серафимов превосходили по красоте все церкви Зосмы, Сиризы и Маялена вместе взятых, а ритуал поклонения – экстатический танец Такры – стал самым магическим опытом в жизни Лазло. Но в Плаче жили и жрецы-мясники, предсказывающие будущее по внутренностям животных, и Вестники Гибели на ходулях, воспевающие Конец Света за своими масками в виде скелетов.
И все это заложено в городской пейзаж из резного медового камня, позолоченных куполов и улиц, расходящихся из древнего амфитеатра, наполненного красочными рыночными палатками.
Сегодня Лазло обедал там с тизерканцами, включая Рузу, научившего его фразе «Вы испортили мой язык для всех других вкусов». Юный воин заверил его, что это наивысшая похвала для шеф-повара, но веселые искорки в глазах остальных намекали на… более непристойное значение. На рынке Лазло купил себе рубашку и куртку, сшитые в местном стиле, и ничего серого. Куртка была зеленой, как лесная чаща, и в дополнение к ней шли браслеты, чтобы собрать рукава между бицепсами и дельтоидами. Их делали из всевозможных материалов. Эрил-Фейн носил золотые. Лазло выбрал более экономную и недооцененную кожу.
Еще он купил носки. Юноша начинал понимать привлекательность денег. Лазло купил четыре пары – расточительное количество, – и носки не только не были серыми, но еще и ни одна пара не совпадала по расцветке. Один носок розовый, другой в полоску.
Кстати о розовом. Он все-таки попробовал кровавые конфеты в крошечном магазинчике под мостом. Они действительно существовали и на вкус были просто отвратительными. Подавив желание сплюнуть, Лазло слабо выдавил кондитерше: «Вы испортили мой язык для всех других вкусов» – и увидел, как округлились ее глаза. Изумление сменилось смущением, что лишь подтвердило его подозрения насчет приличия комплимента.