Мария. До сих пор? Плачет и кричит? Никого не впускает?
Ансельм. Наверно.
Мария. Прислушайтесь!.. По-моему, я и раньше слышала крики, (? смятении отходит от окна.) Это невыносимо - деревья шумят, так бестолково.
Ансельм. Как вода!
Мария. Нет, ветер пробегает по ветвям, будто ногами, - бежит, бежит. Ужасно бестолково.
Ансельм. И все же это происходит? На свете много чего происходит. Будто в пространстве кругом развешаны часы и на всех разное время.
Мария. Бежит, бежит, не переводя дух, слышите! Прямо страх берет.
Ансельм. Верно, еще и страх берет! Почему этот листочек, падая, пролетел мимо окна? Не воображайте, что кому-то сие известно. Повсюду на два-три шага впереди - ответ, а дальше - туман. Каждую секунду к вам плывут претензии, факты с красными, зелеными, желтыми огнями и сиренами туманных горнов. Решения надвигаются и уходят в туман. (Обхватывает голову руками.) Господи, моя жизнь, если вдуматься, так в ней полным-полно таких огней!
Мария. Что это за приступ у Регины?
Ансельм. Малодушие. Нервы... Необузданное бессилие!
Mapия. А попросту говоря - истерия!
Ансельм. Или распущенность. Не могу я об этом думать!
Мария. Вы наверняка знаете: всему виной только эти записки?
Ансельм. Видимо, их у нее выкрали, а они ее компрометируют.
Mapия. И что там написано?
Ансельм. Я не читал.
Mapия. А о вас? О вас... там ничего нет?
Ансельм. Ну, разве что какие-нибудь пустяки. Или выдумки, которых я не знаю.
Mapия. И, стало быть, они здесь, в ящике?
Ансельм. Я же все вам сказал.
Мария, вооружившись связкой ключей, пытается отпереть замок. Стемнело, и
Ансельм, чтобы ей было лучше видно, включает полный свет.
Мария (вдруг замирает). Давайте я с ним поговорю.
Ансельм (резко). Нет!.. Вы должны действовать тайком. Должны уехать. Принять решение, схватить его покрепче, чтоб никуда не делось. Представьте себе: в непроглядной черной пустоте вы сжимаете вашу прекрасную руку и вдруг ощущаете в ладони нечто вполне материальное, неожиданное и чудесное!
Мария. Неестественно это все. (Снова умолкает.) Даже если б вы сказали, что мы будем жить вместе как муж и жена, я и тогда могла бы поговорить с Томасом. А так вроде ничего не делаешь, и все-таки это ужасно... Неужели нам нельзя быть просто друзьями?
Ансельм. Да я ведь ничего и не требую! Поймите, глядя на вас, я еще мальчишкой, чистым, простодушным ребенком, переполнялся счастьем, оно охватывало все мое существо, никакого спасу не было. Это чувство намного сильнее, чем... у мужчины - у мужчины оно локализуется и прорывается, как нарыв.
Mapия (с волнением). Не могу отделаться от мысли, что все это происходит по одной простой причине: вы за что-то ему мстите!..
Ансельм. Поверьте, я пришел в его дом не ради этого. Если хоть кто-то на всем белом свете, точно далекий огонь маяка, заставляет меня грезить о родных пенатах, так это он. Если чье-то лицо заключало в себе силу всех человеческих лиц... Но ненависть? Да, может, и ненависть, вопреки всему! Ненависть - может, как раз поэтому? Порой мне кажется, зло можно причинять только тем, кого любишь; иначе оно столь же грязно, как любовь, которую мужчины несут в бордель!
Мария. Не дело - говорить о любви, пока вас обуревают яростные, грязные и злые чувства!
Ансельм (с отчаянием). Но как? Как мне это назвать?! Без людей невозможно! Человек не может так вот просто висеть в сетях собственных мыслей, как Томас! Ему нужно побеждать, быть любимым, вдохновляться! Сообща достигать успеха! Это же мучительная потребность?! Не быть одиноким, Мария! Быть одиноким - значит не видеть выхода. Угодить в невыносимую путаницу истин, желаний, чувств! Имейте же снисхождение к обману, злу, лжи, которые понадобились, чтобы унять неописуемый страх, совершенно вам незнакомый.
Мария. Тише! Лучше прислушайтесь, кажется, она опять кричала?
Ансельм. Она кричит без передышки, только слышно не все время.
Мария. Но ей нужна помощь. Отчего вы ей не поможете?
Ансельм. А вы?..
Mapия. К чему вы меня склоняете? Вы совершенно переменились! Уже и меня втянули; я ему сказала, что вы его друг.
Ансельм. Иногда я кажусь себе беглецом, который неудержимо катится в пропасть. Но подумайте сами, сколько горя и страданий существует в мире каждую минуту! Целый океан горя и неуверенности, в котором все мы едва не захлебываемся, - разве так уж важно, завершится ли это, одно из многих, грубо или мягко? Важно лишь, какое место оно займет в нашей мозаике.
Мария. Вы полагаете, что состояние Регины не ухудшится, если мы уедем втроем?
Ансельм. Да, но эту папку необходимо уничтожить. Тогда все преувеличенные эмоции потихоньку улягутся. Постепенно произойдет обособление; вы как бы выпрямитесь, я вам обещаю.
Мария. Слышите? Опять!
Ансельм (страстно хватает ее руку). Вы ведь тоже чувствуете, как она страдает! Как она цепляется коготками, точно котенок, которого хотят утопить!
Вместе подходят к окну.
Мария. Как бы она не наложила на себя руки.
Ансельм (сжимает ее пальцы). Думаете, такое возможно?! Ну да, я ведь ухожу от нее! И чувствую ее мнимые права на меня, будто ее сердце, ища выхода, трепыхается в моем.
Прислушиваются.
Мария. Что она кричит?
Ансельм. "Йоханнес".
Мария. Бред какой-то.
Ансельм. Ничего подобного. Она зовет меня. Она всех звала Йоханнес. Увертка такая. Уловка, навязанная правдой!
Похоже, больше ничего не слышно. Мария высвободила руку и вернулась к столу.
Она довела его до самоубийства, вы же знаете; он ведь совершенно потерял веру в себя, поскольку Регина твердила, что любит его исключительно как сестра.
Мария (опять пробуя замок). Регина? Любит как сестра?! Вы это серьезно?
Ансельм. Да, в ту пору она была именно такая. А он был крайне впечатлителен, куда ранимее, чем Регина.
Мария. По-моему, Регине ранимость вообще не свойственна; иначе разве она бы выдержала все то, о чем вы мне рассказали? (С досадой.) Ни один ключ не подходит.
Ансельм. Попробуйте этот. (Дает ей еще один ключ.)
Мария. Нет-нет. Больше не стану.
Ансельм (тщетно сам пробуя ключ). Возьму-ка я ножик. (Открывает перочинный нож.)