– Когда ты уезжаешь? – спросила Мишель.
– Послезавтра. Мишель отвела глаза.
«Он был с тобой почти три месяца. Вы были счастливы. Думай обо всем, что было. Храни это, продолжай. Это твое сокровище».
Поскольку пресса отравляла ее пересудами о драматических последствиях дополнительного распоряжения, Мишель нашла невозможным оставаться в Лондоне. Она наняла лучших адвокатов и дала им краткую инструкцию: «Не отдавать Розе Джефферсон ни дюйма!» После этого, вслед за Монком, который уехал вперед подыскать для нее место, где можно жить, Мишель пересекла Канал, направляясь в столицу Франции.
Ей не хотелось ехать в Париж. Мишель вспомнила свое первое путешествие туда, когда она охотилась за медицинской картой Франклина. Эта поездка оставила горький привкус. И все же в тот день, когда она прибыла, ее тревоги рассеялись. Небо здесь казалось выше и величественнее, чем в Нью-Йорке. Запах и ощущение от камней тысячелетней давности свидетельствовали о вечности, о том, что Париж, может быть, будет существовать всегда.
Теперь, сидя на кровати в большой квартире, что Монк подыскал для нее в Иль Сент-Луи, Мишель наблюдала неподвластную времени Сену, – тихо текущую через город на своем пути к морю. За ней виделся кафедральный собор Нотр-Дам, его арки, фронтоны и башни освещались ночью прожектором, отражаясь в воде. За ним был «Райт Банк», гордость Марэ, старейшего квартала Парижа, а далее – огни величественных отелей Вандомской площади.
И был Монк…
Когда она просыпалась и видела его спящим рядом с ней, Мишель охватывало ощущение счастья, и слезы подступали к глазам. В Париже они существовали только друг для друга. Ласки Монка исцеляли Мишель. Раны переставали болеть, а когда руки ее касались живота, она понимала, как много у нее есть, чтобы ради этого жить. Однако за все приходится платить.
Хотя Монк проводил фактически каждую ночь с Мишель, он был озабочен соблюдением приличий. Он снял комнату в Американском клубе и давал репортажи в журнал «Кью» из парижских офисов «Геральд». Он всячески избегал колонии заокеанской прессы. Он и Мишель смеялись над иллюзией, которую они создали, и хотя оба понимали, что длиться долго это не может, каждый старался отодвинуть неизбежное, прислушиваясь не только друг к другу, но и к третьей жизни, которая теплилась в чреве Мишели.
– Ты не представляешь, как мне хочется остаться с тобой, – сказал Монк, сжав пальцы Мишель, наблюдая, как пустеет кафе.
– Я тоже хочу.
Монк почувствовал настойчивое требование в мягком прикосновении ее ногтей к его коже.
– Это невозможно. Слова были жестокими, тяжелыми и подводящими итог, говорить это ему не хотелось.
– А когда-нибудь будет возможным? – спросила Мишель.
– Когда-нибудь – да, я обещаю тебе. Но сейчас, когда дело связано с дополнительным распоряжением Франклина, Роза ухватится за все, что можно использовать в своих целях. Она знает, как близки мы с тобой и что я все это время жил в Беркли-сквер. Единственная причина того, что она ничего не подозревает: ей не может прийти в голову, что я занимаюсь любовью с женой лучшего друга. Но если бы она только подумала, что ребенок – не Франклина, она бы сделала твою жизнь еще не таким адом, какой ты вспоминаешь. Она бы довела дело до конца, отобрав то, что Франклин оставил тебе… и твоему ребенку.
«Если бы это не касалось ребенка, может быть, я оставила бы это дело, – подумала Мишель. – Но Франклин оставил мне наследство. Если бы я хотела сдаться, это был бы мой выбор. Но я была бы проклята, если бы позволила кому-то украсть его».
Мишель смотрела на Монка и знала, что он читает ее мысли.
– Что ты будешь делать? – спросила она. – Как ты будешь себя чувствовать завтра, на следующей неделе, в следующем месяце?
– Как я буду себя чувствовать? – откликнулся он. – Гордым за тебя.
– Ты можешь жить с этим? Этого достаточно?
– Нет, этого никогда не будет достаточно, – ко – да, буду жить с этим. Мы оба будем.
Монк положил несколько франков под блюдце со счетом.
– В известном смысле, мы оба имеем много больше, чем то, на что мы могли рассчитывать, – сказал он. – Мы нашли друг друга. Мы нашли любовь.
– Но она твой ребенок! – воскликнула Мишель.
– И она для меня – целый мир. Как и ты. И ей я желаю иметь то же самое – целый мир.
Он засмеялся.
– Кстати, как это ты знаешь, что у нас дочь? Мишель чуть улыбнулась:
– Да, я знаю.