– Нужна ли я вам? – спросила Мэри Киркпатрик. Роза пристально посмотрела на нее, надеясь в душе, что та ничего не заметила.
– Спасибо, Мэри, не надо. Здесь нечто такое, что я должна сделать сама.
– Извините, мисс Джефферсон, но ошибки здесь нет. Доктору Вильяму Харрису было трудно произносить слова, такие страшные в их безысходности. Этот худощавый маленького роста мужчина с черными вьющимися волосами, подернутыми сединой, и добрыми глазами сидел за столом перед шкафом, переполненным официальными документами, статистикой, приказами о присвоении званий. Вильям Харрис закончил Колумбийскую медицинскую школу, жил и работал в госпитале Вальтера Рида, затем служил в отряде «Раф Райдерз» Теодора Рузвельта в Сан-Хуане, а также в Европе. Он специализировался, как заметила Роза, на неврологических и мозговых травмах и был одним из лучших, и это обстоятельство отнимало у Розы последнюю надежду, за которую она так старалась уцепиться.
Роза пристально смотрела куда-то в пустоту, где за окном падал снег на город, погруженный в новогоднюю неразбериху.
– Пожалуйста, расскажите мне обо всем еще раз. Харрис глубоко вздохнул. Он не привык к такого рода вещам: по своему рангу ему редко приходилось обрушивать трагическую весть на родственников. Но Франклин Джефферсон не был обычным солдатом. Генерал Першинг собственноручно написал Харрису о подвигах молодого человека и очень просил доктора лично поговорить с сестрой Франклина. В конце концов Роза Джефферсон тоже не была обычным человеком.
– Нет никакой возможности добраться до шрапнели, засевшей в черепе вашего брата, – сказал Харрис. – С годами кусочки металла начнут вызывать давление в области мозга. У вашего брата наступит периодическая потеря памяти, его будет мучить головокружение. В конце концов его парализует…
– И что, он умрет? Харрис ничего не ответил.
– Сколько ему осталось жить?
– Ответить невозможно. Год, два, может, пять. Извините, мисс Джефферсон, но это только предположения. Вы, конечно, имеете право на мнение других; однако я не думаю, что вы получите другой ответ.
Роза отметила профессиональную учтивость Харриса, и ей не нужно было мнение других. Стопка медицинских заключений на столе доктора подтверждала то, чему она должна была верить. В Париже, в армейском госпитале, Франклин прошел всевозможные обследования.
– В подобных случаях, как этот, мы, военные, всегда сообщаем ближним родственникам, только потом… пациентам, – закончил Харрис. – Хотите ли, чтобы я сказал ему сам?
Роза подняла лицо.
– Сказать что, доктор? Что он умирает и даже не знает об этом? Что он никогда не увидит своих внуков? Что, возможно, он никогда не будет иметь своих детей?
Харрис был потрясен.
– Мисс Джефферсон, это несправедливо! Ни по отношению к вашему брату, ни по отношению к его жене. Они оба имеют право знать, что для них готовит будущее. Обмануть их таким образом…
– Мне нет дела до Мишель Лекруа, – произнесла Роза холодно.
– Ах, вот что, но вам не должно быть все равно! – ответил Харрис сердито. – Она не только жена вашего брата, она спасла ему жизнь. Если бы не она и ее забота, ваш брат, возможно, был бы уже мертв.
– С другой стороны, он мог бы вернуться точно таким же человеком, каким был, когда уехал, – парировала Роза. – Я сыта и устала от рассказов о подвигах Мишель, ее сообразительности. Если бы Франклин получил настоящую медицинскую помощь, в которой нуждался, а не был бы кое-как и непонятно где прооперирован, с ним было бы все в порядке сегодня.
Харрис понял, что спорить бесполезно. Роза Джефферсон обезумела от горя. Он должен принять ответственность на себя.
– Вы можете полагать, что лучше ничего не говорить вашему брату, но как лечащий врач я ответствен перед ним, – сказал Харрис твердо.
– Каким образом?
– Ваш брат имеет право знать, что ожидает его. Он должен научиться разбираться в симптомах. Ему необходимо постоянное наблюдение и различные лекарства. Те, кто рядом с ним, особенно его жена, должны знать, на что обращать внимание.
– И что же будет? – настаивала Роза. – Можете вы сказать Франклину точно, что его ждет?
– Точно нет…
– Что у него есть два года, три месяца и семь дней?
– Конечно же нет…
– Что он будет чувствовать головокружение в 11 часов по понедельникам, средам и пятницам?
– Мисс Джефферсон, вы становитесь безрассудной.
– Нет, доктор. Я хочу сказать, если вы не знаете, чего ожидать, то о чем бы вы могли говорить с Франклином? Человек живет и не думает о неопределенности, но, если вы сообщите ему, он начнет думать о ней. Разве это справедливо?