— Ты грустный, — сказала она.
— Немного, Шекспир, — сказал я скрипучим голосом, пару раз всхлипнув, но сумев снова не расплакаться.
Люси присела с другой стороны Бильбо, и ее маленькая рука накрыла мою.
— Хочешь послушать сказку? — тихо спросила она.
Я кивнул, и мы так и остались сидеть. Хэтти готовила ужин, а Люси рассказывала свою историю. Через час, несмотря на то, что ноющая боль от жестокости отца все еще не прошла, я, по крайней мере, почувствовал, что снова могу дышать. Как я мог забыть, какой доброй была Люси? Как мог подумать, что она способна предать меня?
— Давай, дорогой, — мягко говорит Хэтти.
Я отгоняю воспоминания и смотрю на ее улыбающееся лицо, прежде чем подняться и направиться следом.
— Люси здесь? — спрашиваю я, когда мы входим на большую, но все еще уютную кухню Хэтти в деревенском стиле, отделанную старым деревом, с раковиной «Белфаст», теплым кафелем и кремовой глазурью.
Теплая, домашняя обстановка, полная противоположность дому семьи.
— Да, здесь, но не волнуйся. Она не слышала, как ты пришел. На ней специальные наушники — ничего в них не слышит. Говорит, что они нужны, чтобы сосредоточиться, когда кричит Гэндальф, — и тут, прямо по сигналу, закричал петух.
— Я так понимаю, это Гэндальф?
— Да, бедняга страдает от нервного расстройства – кудахчет без остановки. Печально, конечно, все куры его избегают, так что даже… ну, сам понимаешь. Твоя мама считает, что он… фрустрирован. В сексуальном смысле.
— Что?! — заикаюсь я. Услышать от собственной матери комментарий по поводу сексуальной жизни петуха — это уже слишком. Прочистив горло, я провожу рукой по затылку. — Мам так сказала?
— О да, — весело подтверждает Хэтти. — Бьянка теперь гораздо менее зажата.
Я не хочу слушать о теориях матери насчет половой и ментальной жизни домашней птицы. К счастью, Хетти полна решимости этого не делать и не собирается отвлекаться на Гэндальфа.
— Ты и правда все испортил, — прямо заявляет она, но всегда была такой. — О чем ты вообще думал?
Я тяжело вздыхаю, опустившись на стул у огромного, потертого кухонного стола, медленно проводя рукой по гладкой деревянной поверхности.
— Я чертов идиот.
Хэтти тянется за керамическим горшочком в сине-белую полоску, снимает крышку и протягивает мне.
— У меня только пятидесятифунтовые.
Она трясет банку и поднимает брови.
— Тогда лучше не выражайся, юноша. Кстати, ты все еще должен мне фунт двадцать пять — уже два десятка лет прошло. Всегда у тебя язык был без костей.
Я вытаскиваю кошелек и бросаю в банку купюру.
— Ну что ж, надо это как-то разруливать, верно? — говорил Хетти так, словно я снова ребенок, который жалуется в этой самой кухне на трудное домашнее задание, а не взрослый мужчина, разбивший сердце ее дочери. — Чашечку чая?
Чай для Хетти всегда был первым шагом в любой кризисной ситуации, будь он маленький или огромный.
— Ее руки идут на поправку, это уже хорошо.
— Руки? — я хмурюсь, наблюдая, как она ставит чайник.
Хэтти бросает на меня осторожный взгляд, прежде чем ответить.
— Ты не знал про ее руки?
Я качаю головой, а в животе сжимается ледяной ком.
Глава 27
Ей было больно?
Феликс
Появляется предчувствие, что мне не понравится то, что случилось с руками Люси, и собственные сжимаются в кулаки.
— О боже, — говорит Хэтти. — Сначала чай, — я жду, пока передо мной не ставят чашку сладкого чая.
— Пожалуйста, Хэтти, скажи.
— Сначала сделай глоток, дорогой, — я подчиняюсь, даже не попробовав чай, но от его тепла немного легче на душе. Хэтти кивает. — Обморожение.
— Обморожение? — я качаю головой. — Что ты имеешь в виду?
— Ну, — осторожно говорит Хэтти. — Ты ведь знаешь, что у нее синдром Рейно и непереносимость холода? Врачи так и не смогли понять, почему Люси не переносит холод. Сдала все анализы крови — все чисто. Просто она такой была создана. Ей следовало родиться на Экваторе, а не в Англии.
— В любом случае, когда выходила из офиса, на ней не было ни пальто, ни перчаток, ни шапки, ни сумки. И говорит, что надела наряд, который бы тебе понравился, чтобы произвести впечатление. Вместо обычных джемперов и меховых сапог на ней была юбка, туфли на каблуках и тонкая рубашка, —начинаю понимать, к чему все идет. — Моя Люси – мечтательница. Не самая практичная душа, но ты это знаешь, —киваю, не желая слушать остальное, но понимая, что должен. — Ну, она попыталась вернуться в здание, чтобы забрать вещи, но парни у двери и думать об этом не захотели. Сказали, что у них строгие инструкции — ни при каких обстоятельствах не разрешать возвращаться в здание. Что она представляет угрозу для компании.
Я морщусь, отставляю кружку с чаем и запускаю руки в волосы. Хэтти откашливается.
— Она не знала, что делать. Ни телефона, ни денег. Она застенчива и не хочет навязываться. Зашла в кафе, чтобы попросить о помощи, только когда поняла, что попала в беду, но, честно говоря, к тому времени было уже слишком поздно. Ее руки были в очень плохом состоянии. Обморожение — это что-то вроде ожога от холода. Боль в течение нескольких недель, но никаких серьезных повреждений.
— О, Боже, нет, — стону я, уронив голову на стол, — я невероятный ублюдок, —достаю из бумажника еще пятьдесят долларов, не поднимая глаз, и протягиваю их Хэтти. — Майку не следовало останавливаться на одном ударе.
— Да, черт возьми, я не должен был останавливаться. — услышав сердитый голос Майка, резко поднимаю голову. Он стоит у задней двери и чистит собак. Лицо красное от гнева, челюсть сжата. — Какого хрена он здесь делает, мам?
Хэтти поддвигает банку. Он роется в кармане, достает фунтовую монету и бросает ее туда, не отрывая от меня взгляда.
Хэтти вздыхает.
— Дай мальчику передохнуть, Майкл. Он и так чувствует себя паршиво. А у Люси с руками стало гораздо лучше. По крайней мере, теперь она может печатать.
Я перевожу взгляд на Хэтти.
— Она не могла печатать?
Хэтти пожимает плечами.
— Нет. К тому же пропустила срок сдачи рукописи. Вот почему она так беспокоится о том, чтобы использовать устройства с шумоподавлением , чтобы Гэндальф ее не беспокоил. У нее задание — закончить рукопись.